Герцоги предпочитают блондинок - Лоретта Чейз

Лоретта Чейз

Герцоги предпочитают блондинок

В память об Оуэне, чьи знания и любовь к искусству и архитектуре обогатили наши путешествия по Англии и другим странам, а острый ум, великодушие и душевное тепло обогатили нашу жизнь

Муза, Улисса воспой, многоумного мужа,

Хитростью славного…

«Одиссея» Гомера в переводе Уильяма Каупера[1], 1791 год

Пролог

Итонский колледж. Осень 1817 года

Прежде всего, он был невыносим.

В этом школьные товарищи Оливера Рэдфорда убедились уже через день-другой после его прибытия.

И ненамного больше времени понадобилось, чтобы наградить его прозвищем Ворон, хотя причины этого были не столь очевидны. Быть может, ребят вдохновили густые черные волосы и пронзительные серые глаза Оливера или низкий хрипловатый голос, больше подходящий взрослому мужчине, чем десятилетнему мальчишке. А может, нос внушительных размеров, хоть и не настолько похожий на клюв, как многие иные носы.

Однако упомянутым носом Оливер постоянно тыкал в книгу, и кто-то из мальчишек — собственно говоря, один из его кузенов с отцовской стороны — объявил, что юный Рэдфорд с книжкой напоминает ему ворона, клюющего чьи-то внутренности.

Этот кузен забыл упомянуть или, возможно, просто не знал (сообразительностью и наблюдательностью он не отличался), что вороны на фоне прочих птиц выделяются умом. Совсем как Оливер Рэдфорд на фоне прочих мальчиков. Именно по этой причине он решительно предпочитал книги обществу школьных товарищей.

Особенно своих неимоверно тупых кузенов.

Сейчас юный Рэдфорд стоял, прислонившись к стене, на краю спортивного поля, вдали от остальных, разделившихся на две команды для игры в крикет. Увильнуть от игры, закаляющей характер, ему не удалось; однако играть он хотел не больше, чем прочие хотели видеть его в своих командах, так что он отошел подальше и уткнул нос в «Одиссею» Гомера.

Тень накрыла Оливера; на страницу греческого текста легла жирная рука с грязными ногтями. Оливер не поднял головы. Как и его отец, он отличался наблюдательностью; впрочем, хозяина руки было нетрудно узнать.

— А вот и он, джентльмены! — объявил кузен Бернард. — Малыш Ворон, отпрыск трудящейся ветви нашего семейства!

Слово «трудящийся» было призвано унизить отца Оливера. Поскольку все наследство в аристократических семьях получал старший сын, младшие и их потомство принуждены были искать себе богатых жен и (или) избирать «дворянские» профессии: делать карьеру в армии, церкви или в юриспруденции. Джордж Рэдфорд, сын младшего сына герцога, выбрал стать барристером[2]. В своем деле он преуспел, к тому же был счастливо женат.

Наблюдения подсказывали Оливеру, что у прочих Рэдфордов мозги с горошину, а их семейная жизнь являет собой антитезу семейного счастья его родителей.

Да, этот десятилетний мальчик знал слово «антитеза». Еще одна причина его возненавидеть.

Впрочем, и других причин хватало.

— Неудивительно, что тебя пугает юриспруденция, — ответил Оливер. — Во-первых, там требуется знать латынь, а ты и по-английски-то объясняешься с трудом. Во-вторых…

Бернард слегка толкнул его в плечо.

— Слушай, Ворон, если я был на твоем месте — придержал бы язык! Если, конечно, не хочешь нам рассказать какую интересную историю!

— Во-первых, «был бы» на моем месте, — невозмутимо поправил Оливер. — Поскольку ты, очевидно, не там, здесь требуется условная частица «бы». Во-вторых, «какую-нибудь»: частица «нибудь» передает неопределенность…

Бернард толкнул его посильнее.

— Да что с ним попусту болтать! — объявил он собравшейся вокруг компании, среди которой было еще несколько их кузенов. — Видите же, никаких манер! Совсем не умеет себя вести в приличном обществе. А все из-за его мамаши. Сами знаете, что она за штучка! Хотя об этом и говорить-то неприлично.

Брак Джорджа Рэдфорда вызвал в обществе немало толков; в возрасте пятидесяти лет он женился на разведенной. Но Оливеру было плевать на то, что об этом думают. Отправляя его в Итон, отец предупреждал не только о том, что там придется нелегко, но и о малоприятных родственниках, которых Оливер там встретит.

— Ты сам себе противоречишь, — ответил Оливер. — Опять.

— Что ты несешь, мелкая шмакодявка? Где это я… противно-речу?

— «Об этом говорить неприлично» — а сам как раз об этом и говоришь.

— А тебе, Ворон, видно, не по вкусу, когда поминают твою мамашу?

— Отнюдь, — ответил Оливер. — По крайней мере, матушка сумела выпустить меня в мир, не повредив мне мозг. А вот твои мозги, судя по всему, при родах получили тяжелые повреждения.

Бернард схватил Оливера за грудки и швырнул наземь.

Книга выпала у Оливера из рук, в ушах зазвенело, сердце отчаянно заколотилось. К горлу подступила паника. Но он отстранился от этих ощущений, словно все происходило за много миль. И не с ним. С кем-то совсем отдельным. Это его второе «я» дрожало от страха, а первое спокойно наблюдало со стороны.

Паника улеглась, мир снова обрел равновесие, а к Оливеру вернулась способность мыслить.

— Я ошибся, — сказал он, приподнявшись на локтях.

— Так-то лучше! — отозвался Бернард. — И пусть этот урок…

— Допустил глупейшую ошибку. Перевел «спеша себя спасти», хотя там было сказано: «стремясь себя оправдать».

Бернард открыл рот и захлопал глазами — типичное для него выражение лица.

— В «Одиссее», — терпеливо объяснил Оливер. Встал, поднял книгу, стряхнул с нее пыль. — Одиссей напрасно пытался выручить товарищей, погибших из-за собственной глупости. Глупец пытается уничтожить то, чего не понимает, и это…

Бернард побагровел.

— Глупец?! Я тебе покажу глупца, мелкий наглый…

Он прыгнул на Оливера, и началась драка.

Для Оливера эта схватка окончилась подбитым глазом и расквашенным носом.

Не в первый раз. И не в последний. Но об этом чуть позже.

Воксхолл-Гарденз[3], Июль 1822 года

Оливер был озадачен — состояние для него очень непривычное.

Иметь дело с женщинами ему почти не приходилось. Не считая матерей. Ведь все сводные сестры Оливера уже стали матерями.

А леди Кларе, сестре графа Лонгмора, было, по ее собственным словам, восемь лет и одиннадцать месяцев.

Хотя за юными Фэрфаксами, расплодившимися в невероятном количестве, строго следили няньки и гувернантки, Клара, если верить Лонгмору, вечно ходила хвостиком за братьями. И братья — все трое — смотрели на сестру, как на какого-то забавного зверька. Или, быть может, как на диковинку: девочка среди компании мальчишек! Так же привык смотреть на нее и юный герцог Кливдон, которому отец Лонгмора приходился опекуном.

Но то, что они наметили на сегодня, было не для девчонок.

Кливдон двинулся прочь, махнув рукой