Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Ольга Вереск

Жестокий мажор, ненавижу!

Глава 1

Я ненавижу этот звук.

Собеседник обещает заняться этим позже, и я уже открываю рот: когда позже? Завтра? Через неделю? Но в трубке гудки. Сижу и слушаю, хотя давно пора отключиться. Может, связь оборвалась?

Убираю телефон от щеки, вытираю мокрую ладонь о колено. В тетради семь зачёркнутых имён. Последнее обвожу, потом тоже зачёркиваю, и ручка протыкает лист.

— Вика, ужинать! — кричит мама из кухни.

— Иду! — кричу слишком резко и сразу морщусь. Мама ни при чём. Выдыхаю, разжимаю сведённые пальцы. Только бы за столом голос не сорвался.

Есть не хочется с самого утра. Стоит поднести ложку ко рту, вспоминаю сумму, и всё. Двести тысяч за операцию на сердце. Даже мысленно не получается представить, откуда их взять.

Мама ковыряет остывшую гречку; вилка дрожит, постукивая о тарелку. Она замечает, куда я смотрю, и улыбается. Под глазами совсем тёмные круги. В последний приступ тоже пыталась улыбнуться. Ей воздуха не хватало, а она меня успокаивала.

— Как дела с работой? — спрашивает она, пытаясь сделать голос беззаботным.

— Хорошо, — вру я. — Завтра встреча с новым учеником.

Завтра собиралась обойти кафе, найти подработку официанткой. Репетиторство приносит три тысячи в неделю, если повезёт. За сколько недель я заработаю маме жизнь?

Утром в кардиоцентре я переспросила врача, всё ли входит в эти двести тысяч. Он перечислил: сама операция, расходники, лекарства, несколько дней наблюдения. Потом добавил про возможные осложнения, и я поняла, что названная сумма ещё может вырасти.

В телефоне остались мои торопливые записи с опечатками. Пыталась выяснить всё сразу, а мама трогала меня за локоть: «Викуля, мы подумаем». На третьем «подумаем» хотелось рявкнуть, чтобы перестала. Что тут думать? Врач только что объяснил, почему ждать нельзя, она ведь слышала.

В коридоре она остановилась у окна и сказала, что операцию делать не будет.

— На что ты жить будешь, если мы квартиру заложим? И учебу бросишь из-за меня. Нет, Викуля. Я свое пожила.

Мне двадцать. Вчера ещё спорила с преподавателем, вечером выбивала деньги за уборку квартиры. А перед мамой в коридоре растерялась: вцепилась в её руку и не знала, как попросить, чтобы она больше такого не говорила.

— Мам, закрой эту тему. Пожалуйста. Я найду.

— Где?

Пришлось спрятать лицо у неё на плече. Мама пахла своим кремом, тем самым, которым мазала мне обветренные руки, а я боялась обнять покрепче: вдруг сделаю больно. Она гладила меня и молчала. Хорошо хоть молчала. Работу я найду, хоть ночную уборку, хоть склад, могу чужие курсовые за деньги писать. Только не надо говорить, что уже пожила. Мам, ну пожалуйста.

После ужина листаю вакансии на ноутбуке. Официантку возьмут на полный день — пары можно вычеркнуть. На складе отпускают в четыре утра. Курьеру платят неплохо, но автомобиль нужен свой. Возвращаюсь к первому объявлению, перечитываю условия и всё-таки отправляю отклик. Может, получится договориться о сменах.

Считаю, сколько часов останется между парами и учениками. Если выйти в ночную смену, утром успею к первой. Доехать бы. Потом прикидываю, что можно продать: ноутбук, мамину цепочку, книги. Учебники оставлю. В лучшем случае ещё сорок тысяч, и то вряд ли сразу.

До двухсот все равно пропасть.

Телефон лежит рядом с тетрадью, где записаны имена людей, у которых я уже просила взаймы. Некоторые честно сказали, что денег нет. Другие обещали перезвонить и исчезли. Несколько человек посоветовали открыть сбор, выставить мамины документы и фотографии в интернете.

Мама запретила. Она всю жизнь боялась жалости сильнее бедности.

Чёрный экран отражает моё лицо. Под глазами тушь, губы искусаны. А если не успею? Воздух застревает в груди. Я расстёгиваю ворот свитера, хотя по спине ползёт холод, и делаю вдох. Ещё один. Не сейчас. Разреветься можно потом.

Горло стянуто. Ладони снова мокрые. Под рёбрами тяжёлый ком — не голод, страх. Свитер давит на шею, хотя ткань свободная. Хочется лечь на пол и не вставать до утра. Вместо этого смотрю на искусанные губы в отражении и думаю, что если мама увидит, сразу всё поймёт.

Телефон звонит. Незнакомый номер.

— Алло?

— Добрый вечер. Это Виктория Семенова? — голос женщины, дорогой, уверенный. Из тех, что привыкли, чтобы им не отказывали.

— Да, это я.

— Вас беспокоит Елена Петровна Зверева…

Зверева. Я узнаю голос, и пальцы немеют. Два года назад эта женщина сказала, что Данила больше не хочет меня видеть. Теперь звонит будто незнакомой. На городских билбордах лицо её мужа. От этих плакатов я отворачиваюсь.

Фамилия бьёт под дых. В ушах на секунду пусто. Потом слишком громко — собственный пульс. Коленки слабеют даже сидя. Я сжимаю край стола, будто от этого голос в трубке станет ненастоящим.

— Елена Петровна? — собственный голос кажется чужим. — Что с Данилой?

Имя срывается раньше мысли. Не «ваш сын». Данила. Горло сразу сухое. Два года я не произносила его вслух, а тело отвечает, как будто он в соседней комнате: жар в груди, глупый стук в животе, память про его руки.

— Он дома, — отвечает она после паузы. — Завалил сессию. Нужна помощь с пересдачами. Я видела ваши рекомендации, Виктория.

— Вы уверены, что он захочет меня видеть? — спрашиваю, вцепившись в телефон.

Пауза. Слишком долгая.

Пальцы на трубке белые. Я помню его рот в жёлтом свете кухни, кровь на воротнике, как он сказал «не звони». Помню, как держала его голову, пока ехала скорая. Помню запах его футболки. От этих картинок одновременно тошнит и тянет ближе.

— Приезжайте завтра в шесть, — голос становится тише. — Поговорим. Адрес пришлю.

— Я ищу работу, — выдавливаю, чувствуя, как горят щёки. — Какую оплату вы предлагаете?

— Двести тысяч рублей.

Телефон выскальзывает из рук. Ловлю его в последний момент.

— Простите, что?

— Двести тысяч. За два месяца работы. До заседания комиссии по пересдачам.

У меня пересыхает во рту. Двести тысяч? За два месяца? Разом мне столько не платили никогда. Это вся нужная сумма для мамы.

И его имя в одной фразе с этими деньгами. Стыдно, как дёшево это звучит внутри: спасти маму ценой того, что снова увижу человека, от которого до сих пор ноет под рёбрами.

— Это... очень щедрое предложение, — бормочу я.

— У моего сына специфический характер. Предыдущие репетиторы долго не задерживались. Поэтому я готова хорошо платить тому, кто справится.

Специфический характер. Перевожу: охреневший сынок, которого все боятся поставить на место. Прижимаю телефон крепче.