Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Сердце стучит так, что мешает слушать. Не только из-за суммы. Из-за того, что завтра я снова увижу его лицо.

— И всё-таки почему я? — спрашиваю. Сердце стучит так, что мешает слушать.

— Обычная ставка не помогает, — отвечает она. — Мне нужен результат и человек, который не сбежит после первого конфликта.

— Что он делал с предыдущими преподавателями?

— Ничего противозаконного, если вас это беспокоит.

Ответ не успокаивает. Скорее наоборот.

— Он срывал занятия, унижал их, провоцировал. Один мужчина продержался три дня. Девушка до него ушла через сорок минут. Данила умеет находить слабые места.

Я смотрю на закрытую дверь маминой комнаты. За ней скрипит кровать, потом слышится сдавленный кашель.

Слабые места. У меня их полно, и он все знает. Знает, как я держалась за лямку рюкзака. Знает, как краснела, когда он смотрел слишком долго. Знает про речку и про футболку, которой перевязал мне палец.

— А если я не справлюсь?

— Получите оплату за отработанные дни. Но судя по вашему голосу, Виктория, вы не привыкли отступать.

Она произносит моё имя так же, как тогда, перед прощанием. Спину холодит. Хочется спросить, что Даниле обо мне рассказали. Но за стеной снова кашляет мама.

— Завтра в шесть, — повторяю я, утыкаясь лбом в холодное окно. — Я приеду.

Стекло остужает кожу. Дыхание оставляет пятно. За ним тёмный двор, и в голове уже не двор — его плечи в дверном проёме, мокрые волосы, голос «Вика». Живот сжимается. Не от страха одного.

— Отлично. Завтра в шесть. Адрес скину в сообщении.

После звонка смотрю на её номер и никак не могу сохранить. Зверева. За два года столько раз хотела сама набрать, да всё боялась услышать то же самое. Теперь она предлагает двести тысяч. За занятия с Данилой. Почему именно мне?

Ладони дрожат, когда сохраняю контакт. Под свитером соски вдруг чувствительные от холода окна и от его имени в одной минуте. Глупо. Он меня ненавидит. А тело помнит, как хотелось, чтобы он остался на той кухне живой и близкий.

— Кто звонил? — спрашивает мама.

— Новый ученик. Очень хорошо платят.

В воскресенье к шести приезжаю на Рублёвку. За воротами вижу три этажа стекла и мрамора и на секунду проверяю адрес: точно сюда? У входа машины, на одной такой можно было бы закрыть все наши проблемы.

Звоню в домофон. Ворота открываются бесшумно.

Каблуки вязнут в гравии, приходится идти медленно. На посвящении год назад я в этом чёрном платье себе нравилась. Теперь поправляю подол, замечаю нитку у шва и пытаюсь незаметно её оторвать.

Платье обтягивает грудь и бёдра сильнее, чем хотелось бы для «работы». Я выбирала его не для него. Вру себе. Хочется выглядеть не как та девочка с реки. Хочется, чтобы он, если выйдет, хотя бы на секунду задержал взгляд. И стыдно за это желание до дрожи в пальцах.

Дверь открывает горничная. Молодая, в форменном платье.

— Виктория Семенова?

— Да.

— Проходите, пожалуйста. Елена Петровна ждет вас в гостиной.

В коридоре стараюсь смотреть на спину женщины, которая меня ведёт. Всё равно отвлекаюсь на люстру, потом на картины. Куда ни поверни голову, есть на что уставиться.

Елене Петровне около сорока пяти, но с тех пор, как мы виделись, она почти не изменилась. Гладкое лицо, костюм без единой складки. Встаёт мне навстречу, и я вдруг замечаю, сколько между нами пустого места: гостиная огромная.

На столике папка из университета. Пока сажусь, успеваю прочитать красные пометки на верхнем листе: пропуски, незачёты. Ниже предупреждение деканата и прикреплённая фотография студенческого билета. Тянусь взглядом к снимку, но Елена Петровна кладёт сверху ладонь. Приходится смотреть на неё.

Успеваю увидеть край лица. Его. Горло перехватывает. Хочется отодвинуть её ладонь и досмотреть — губы, шрам, глаза. Делаю вид, что мне нужен только список долгов.

— Вы уже пробовали университетских преподавателей? — спрашиваю.

— Лучших. Данила не считает их авторитетами.

— А меня посчитает?

Она впервые улыбается по-настоящему. Улыбка усталая, почти виноватая.

— Вы ему были дороги, — произносит она, отводя глаза. — Я надеюсь, он хотя бы вас услышит.

«Были дороги» садится в грудь и ниже. Тёплая, больная точка. Я сглатываю. Помню, как он смотрел на мой рот, когда думал, что я не вижу. Помню, как его колено касалось моего под столом, будто случайно, и я не отодвигала.

Почему остальные отказались, хочется спросить сразу. Позади закрывают дверь, и я вздрагиваю так заметно, что Елена Петровна оборачивается. Ставлю сумку на колени, вцепляюсь в ручки. Хорошее начало. Теперь она решит, что я ещё и боюсь здесь находиться. А я боюсь.

Боюсь увидеть его. Боюсь не увидеть. Боюсь, что голос выдаст, как я соскучилась.

— Мне понадобится доступ к его учебному кабинету, списку долгов и переписке с преподавателями. И вы не будете отменять мои решения после каждой его жалобы.

Елена Петровна поднимает брови.

— Вы давно не общались, — она прижимает ладонь к папке. — Данила изменился.

— Если вы хотите результата, я должна понимать, что договор заключен со мной, а не с его настроением.

Несколько секунд она изучает меня так внимательно, что хочется проверить, не размазалась ли тушь. Потом открывает папку и подвигает ко мне расписание.

— Хорошо. Но есть вещи, о которых Данила говорить не станет. Не давите на него, когда поймете, что именно задели.

— Что вы имеете в виду?

— Поймете сами.

Она показывает на диван. Сажусь на самый край, колени сведены, ступни поставлены рядом. Только теперь замечаю, как натёр задник туфли. Пульсирует, зараза, с каждым ударом сердца.

— Чай? Кофе?

— Спасибо, ничего не нужно.

Под её взглядом особенно мешает сбитая набойка. Убираю ногу под стул, потом злюсь на себя и возвращаю обратно. Ну увидит она мои туфли.

— Расскажите о себе. Образование, опыт работы.

— Учусь на втором курсе с повышенной стипендией. Репетиторством занимаюсь два года. Помогаю первокурсникам с математикой, статистикой и академическим письмом.

— Хорошо. А почему вы согласились на такую сумму, не узнав подробности?

Челюсть сводит. Она будто большим пальцем надавила на синяк. Открываю рот, закрываю. Соврать красиво сейчас не получится.

— У меня сложная семейная ситуация. Деньги нужны очень срочно.

— Понимаю, — она опускает взгляд на мои руки. — Даниле двадцать один. Второй курс вашего университета. До комиссии два месяца. Если не закроет долги...

Она не договаривает, но я понимаю. Скандал. Позор для семьи кандидата в мэры.

Двадцать один. Я считала эти два года по месяцам. Он стал старше на фотографиях, а в памяти всё ещё сидит на крыше