Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

— В чем проблема? Он не способный?

— О нет, мой сын очень умный. Проблема в характере. Данила не любит, когда ему указывают. Предыдущие преподаватели жаловались, что он не появляется на консультациях, хамит и может уйти посреди занятия.

— Понятно.

— Но есть еще одно условие, — продолжает Елена Петровна. — Данила не должен знать реальную сумму, которую мы вам платим. Скажем ему, что это стандартная ставка. И еще... он может быть довольно резким в общении. Надеюсь, вы не из пугливых?

Резким в общении. Что это означает? Орет? Бьет посуду? Бросается учебниками?

Или смотрит так, что хочется подойти и одновременно выйти.

— Меня сейчас другое пугает, — отвечаю, сжимая колени. Договаривать не приходится.

Колени сведены так сильно, что ноет. Между ними тепло от чужого дома, где пахнет дорого и чужо — и где где-то есть его комната. Я не должна думать про его комнату.

— Отлично. Тогда можете начинать завтра. Занятия каждый день с четырех до семи. Программу долгов и расписание пересдач я пришлю вам вечером.

Она протягивает мне конверт. Заглядываю внутрь — там пятьдесят тысяч рублей. Наличными.

Я не сразу беру конверт. Он кажется слишком тяжелым для обычного аванса.

— Нам нужно оформить расписку или договор.

— Договор подготовят к завтрашнему дню.

— Тогда деньги лучше оставить у вас до подписания.

Елена Петровна смотрит на меня с новым выражением. Кажется, ожидала, что я схвачу конверт и поблагодарю судьбу.

— Они вам нужны, — произносит она.

Не спрашивает. Знает.

— Очень. Но я не хочу потом услышать, что должна вашей семье что-то, чего не было в условиях.

Она медленно кивает и все-таки кладет конверт передо мной.

— Правильно. С Данилой всегда требуйте, чтобы условия были названы вслух. Иначе он придумает их за вас.

Под её взглядом мне жарко. Достаю блокнот, записываю сумму и условия аванса. Мы обе подписываем лист; я фотографирую его, оставляю ей оригинал. Только после этого беру конверт. Завтра прочитаю весь договор.

Щёки горят. Конверт в пальцах — мамина операция и цена за то, что я снова войду к нему в комнату. Хочется отдать всё обратно. Хочется завтра прийти раньше шести.

— Аванс, — уточняет она, убирая лист. — Остальное получите после экзаменов.

Пятьдесят тысяч. Аванс, который ещё нужно отработать. Бумага конверта шуршит под пальцами, и этот тихий звук заглушает всё остальное. Я разжимаю руку: на краю уже залом. Только бы сейчас не выдать, насколько меня трясёт.

— Спасибо, — выговариваю с трудом. Во рту сухо, язык цепляется за нёбо.

— Не благодарите раньше времени. Возможно, через неделю вы проклянете тот день, когда согласились.

— А где сейчас Данила? Может, поговорим?

Вопрос вылетает слишком быстро. Голос садится. Я хочу увидеть его сегодня. Хочу проверить, остался ли шрам, тот же ли рот, не выдумал ли я за два года человека, которого до сих пор хочется коснуться.

— Его нет дома. Встретитесь завтра.

В автобусе держу сумку на коленях и никому не даю поставить рядом пакет. Пятьдесят тысяч. Всё время тянет расстегнуть молнию, проверить конверт, но здесь нельзя. Прижимаю его через ткань. На операцию пока не хватает, зато теперь есть с чего начать. Только бы мама дождалась.

За окном фонари. В стекле — моё лицо и поверх него память: его колено, его смех, его «не вздумай исчезнуть». Платье трётся о бёдра на каждой кочке. Я думаю не про договор. Думаю, как он посмотрит на это платье завтра.

Дома мама уже спит. Прячу конверт под матрас, сажусь к ноутбуку: завтра надо как-то разговаривать с Данилой. На странице семейного фонда нахожу новые фотографии. Высокий, тёмные волосы; смотрит поверх людей с таким лицом, будто ему все должны. Таким я видела его в универе. Редко попадался на общих лекциях, а когда замечал меня, отворачивался.

Тогда отворачивался — а у меня всё равно сжималось под рёбрами. Смотрела на его профиль и вспоминала, как когда-то имела право трогать. Как поправляла ему воротник перед школьной съёмкой. Как пальцы знали его шею.

На третьем снимке отец положил ему руку на плечо. Данила стоит чуть боком, будто сейчас выскользнет из-под ладони. Я увеличиваю фотографию. Шрам у брови на месте. Провожу по нему пальцем, опоминаюсь и убираю руку с экрана.

Палец остаётся тёплым. Смешно. Это стекло. А я глажу его лицо, как тогда, когда ему было пятнадцать и можно было. Ниже снимка — рот. Я смотрю слишком долго. Вспоминаю не поцелуй — его не было. Вспоминаю, как хотелось. Как однажды на крыше наши лица оказались слишком близко, и я думала, что сейчас… Он отвернулся к городу. Я всю ночь не спала.

Когда-то мы делили один велосипед. Я сидела на раме, он ругался, что мешаю рулить. Спина у него под лопатками была горячая, футболка мокрая от солнца. Я держалась не за руль — за него. Пальцы на его животе, случайно, и он ничего не сказал. Только сильнее крутил педали. Я до сих пор помню это касание лучше некоторых настоящих дней.

На гаражной крыше обещали никогда друг другу не врать. Господи, что я завтра ему скажу? «Здравствуй» — и дальше?

Два года назад он пришел ко мне ночью. Без куртки, с разбитой губой и кровью на воротнике. Сказал, что поссорился с отцом, и попросил никому не звонить. Потом потерял сознание прямо на кухне.

Я вызвала скорую. Потом полицию, потому что врач увидел на его спине старые синяки. Данила пришел в себя уже в машине и смотрел на меня так, будто я совершила предательство.

Помню не только взгляд. Помню, как он упал, и я успела подхватить. Тяжёлый. Горячий лоб. Губы во вкусе железа, когда я трясла его и звала по имени. Как прижимала ухо к груди, слушая сердце. Как потом, уже в коридоре больницы, хотелось залезть к нему на кушетку и не отпускать руку. Мне было восемнадцать, и я впервые поняла, что боюсь не только за друга. Что если он умрёт — умрёт и то место во мне, которое принадлежало только ему.

На следующий день телефоны семьи Зверевых не отвечали. Через сутки их охрана забрала у меня мобильный якобы для проверки. Еще через день Елена Петровна сообщила, что Данила уехал и больше не хочет меня видеть.

Позже в местном паблике появилась короткая заметка о конфликте в семье известного бизнесмена. Без имени Данилы, но с деталями, которые знала только я. Я писала ему десятки сообщений,