Жестокий мажор, ненавижу! - Ольга Вереск

Его мать смотрела, как я беру деньги. Ни слова о том, почему два года назад меня выставили из их жизни. Теперь я им снова понадобилась. От этой мысли к горлу подкатывает тошнота.

Она даже не спросила, хочу ли я снова увидеть её сына. Сразу назвала цену. Похоже, заранее знала, что я соглашусь.

Я достаю визитку Елены Петровны, собираясь позвонить и отказаться. В соседней комнате мама тяжело кашляет. Потом наступает тишина, и я вскакиваю проверить, дышит ли она.

Мама переворачивается, устраивает ладонь под щекой. Жду, пока снова заснёт, и возвращаюсь к себе. С ноутбука смотрит Данила, которого я открыла полчаса назад. Захлопываю крышку. Мама вздыхает за стеной, я замираю: опять разбудила?

Под веками всё равно остаётся его рот со снимка. И тот, разбитый. Два рта. Один хочется коснуться. Ко второму — прижаться и проверить, что живой.

Я поеду. Даже если Данила ненавидит меня. Даже если его мать специально привела меня в этот дом. Сначала спасу маму. С прошлым разберусь потом.

Перед сном всё-таки лезу за коробкой. Фотография на дне: мне четырнадцать, Даниле пятнадцать. Он щурится, держит меня за плечи; я помню, как мешало солнце, а он велел не вертеться. Переворачиваю. Его почерк: «Дикий цветочек, не вздумай исчезнуть». Провожу по буквам большим пальцем.

Не смогла выбросить этот старый снимок. Каждый раз возвращала: вдруг он однажды всё-таки вспомнит, что тоже дорожил нашей дружбой.

Его рука на моих плечах на снимке. Тогда это было просто. Сейчас я смотрю на эту ладонь и вспоминаю, какая она стала позже — больше, с венами, со сбитыми костяшками. Вспоминаю, как хотелось, чтобы эта рука осталась на мне не по-дружески. Чтобы спустилась ниже. Чтобы он наконец перестал притворяться, что не видит, как я смотрю на его рот.

Убираю фотографию в сумку с учебниками. Хочу положить ее перед Данилой и заставить вспомнить, кем мы были до того, как он решил меня ненавидеть.

До утра ворочаюсь, подкладываю подушку то так, то иначе. С закрытыми глазами вспоминается Данила на новом снимке. Лучше бы не открывала его страницу. Достаю старую фотографию, прячу обратно. Никак не пойму, на кого из них завтра приду смотреть.

Кровать узкая, упираюсь коленом в стену. Голова раскалывается. Злюсь на его мать: зачем позвонила? На него. На себя больше всех, потому что обрадовалась, как только услышала фамилию.

А облегчение.

Он здесь.

Господи, какая же я дура.

Под одеялом жарко, хотя в комнате зябко. Тело не слушается ночи: в груди стук, низ живота тянет без спроса. Думаю не про статистику. Думаю, как он пахнет сейчас. Думаю, что будет, если завтра он подойдёт слишком близко. Если скажет «Вика» тем голосом. Если посмотрит на платье так, как я боялась и хотела.

Сжимаю подушку. Не трогаю себя. Обещаю не трогать. Потом всё равно вспоминаю его спину на велосипеде, колено под столом, разбитый рот — и утыкаюсь лицом в наволочку, злясь на то, как легко он живёт у меня под кожей после двух лет молчания.

Утром умываюсь, смотрю, сильно ли опухли глаза. Сорок минут продержалась та девушка. Вспоминаю это, когда вытираю лицо, и вешаю полотенце. Мне придётся дольше, другого выхода нет.

В зеркале губы искусаны. Грудь под футболкой предательски заметная после бессонной ночи. Надеваю то же чёрное платье и чувствую ткань на коже слишком остро. Это не для него. Вру опять.

Трогаю фотографию в сумке. Уголок упирается в палец. Не достаю. Не проверяю, улыбался ли он мне когда-нибудь по-настоящему.

Через несколько часов узнаю, осталось ли от того мальчишки хоть что-нибудь.

И сколько боли поместится между четырьмя и семью.

И сколько меня останется, если он посмотрит — и отвернётся снова.

Глава 2

Я ненавижу понедельники.

Особенно такие, когда собственная мать встаёт между тобой и дверью гаража с папкой из деканата.

— В четыре у тебя занятие.

— У меня картинг, — цежу, даже не глядя на папку.

— Отмени. — Мать поджимает губы. — Преподаватель уже приглашён.

Папка ложится на капот. Я снимаю её, пока зажим не процарапал краску. Она это видит. У неё вообще отлично получается замечать то, за что удобно уцепиться.

— Машину бережёшь. А всё остальное можно ломать?

— Мам, не начинай. Я вчера уже выслушал, какой я охуенный провал.

— Вчера ты обещал поговорить с преподавателем статистики. Сегодня он позвонил мне сам. Ты заблокировал его номер.

— Душный мужик.

Ключи с полки. Мать даже руку не протягивает.

— Отец подпишет распоряжение по твоему счёту в пятницу. Если комиссия не увидит прогресса, карточки заблокируют.

Ключ впивается в ладонь. Вот сука. Разворачиваюсь так резко, что она отступает от капота.

— А квартиру у университета тоже отберёт? Или оставит, чтобы я мог туда водить преподавателя?

— Данила.

— Давай весь список. Счёт, квартира, тачка. Что ещё, блядь? Трусы тоже ваши?

Она смотрит на ключи. По шее как кипятком. Всё. Даже отвечать не надо.

Брелок бьётся о стену, когда я швыряю связку обратно. Двадцать один год, торгуюсь за право выйти из дома. Если б кто рассказал — заржал бы первым.

— Три часа, — говорит она. — Просто попробуй три часа не воевать.

Наверху в телефоне одиннадцать сообщений от Макса. Пишу, чтобы ехали без меня, и кидаю мобильный на кровать.

Распечатки на столе. Мать притащила их, пока я был в душе: раздвинула мои вещи, убрала пепельницу, поставила второй стул, даже воду поставила. Стул я отодвигаю к стене.

В четыре ровно — шаги.

Голову не поднимаю. Листаю чат без толку, челюсть ещё сводит после гаража. Сейчас начнётся: соберись, потенциал, бла-бла. Да ебал я этот потенциал.

— Данила, это Виктория. Я говорила тебе о занятиях.

Сначала туфли. Каблук невысокий, у пряжки потёртость. Потом край чёрного платья, тонкое запястье, сумка, прижатая к животу.

Потом лицо.

Блядь.

Телефон едва не падает. Ловлю, чехол хрустит. В груди один тяжёлый удар — и пусто. Вдохнуть нечем. Нахуй. Только не она.

Вика Семенова стоит в моих дверях.

Узнаю сразу. Даже палец, которым давит шов сумки: так же держалась за лямку, когда боялась отвечать у доски.

Только теперь смотрит прямо.

Два года её не было. Тело, кажется, не в курсе. Платье сидит не как школьная форма — чёрная ткань на груди, вырез на ключицах. Ноги длиннее, чем в памяти. Губы те же, чуть обветренные. Большим пальцем бы провести и сразу пожалеть.

В штанах тяжелеет мгновенно, и я злюсь