Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

Внутренний голос буквально орёт:

— Она с ним! С другим! Когда ты рядом!

Картина снова врезается в мозг: Вероника слишком близко к этому рыжему. Её рука на его лице, будто она его защищает от меня. Меня!

Защищает его, а не себя.

Меня просто выворачивает наизнанку от этих воспоминаний. Хватаюсь за голову. Ногти впиваются в кожу, будто этим можно выгнать из памяти ненавистное изображение. Но оно только становится ярче.

Она под ним. Шепчет его имя. Выгибается от удовольствия. Кусает губы. И это не мои руки держат её, не мой голос заставляет её стонать.

Я рву воздух ртом, как утопающий. Грудь сжимает, в животе пустота.

Ненавижу её за это! Ненавижу до боли! До дрожи в руках!

Но, чёрт возьми, я всё равно хочу её!

Люблю её…

Эта ненависть перемешивается с безумным, болезненным влечением. Я сам себе отвратителен, но ничего не могу с этим поделать.

Пинаю ногой кресло. Оно падает, грохот помогает скинуть агрессию.

— Чёртова сучка! — вырывается из груди сипло, с надрывом.

Но стоило ли орать на неё? Она ли виновата? Или этот рыжий ублюдок, который слишком быстро решил, что может претендовать на моё?

Я вижу его лицо, когда он лежал на полу: разбитая скула, заплывший глаз. И всё равно в глазах читается наглая дерзость. Решимость.

Будто он готов продолжить войну. Думает, что у него есть шанс.

Прищуриваюсь, — кривая, хищная ухмылка растягивает губы.

Хорошо, пусть попробует. Я не мальчик из офиса. Не жалкий сисадмин.

Я вырос среди таких боёв, где ломали не только кости, но и судьбы. И если он хочет войны — он её получит.

Я уничтожу его. Размажу в грязь.

В голове рождается новый план: мне нужно увидеть ребёнка Вероники. Если у девочки рыжие волосы, значит, эта мерзавка давно с Астаховым и он отец. А если нет...

Лихорадочно вспоминаю, сколько лет малышке. Хватаюсь за мышку, нахожу папку с фамилией Прокудина. Из личного дела на меня вываливается информация: дата рождения дочки. Вспоминаю, когда случилась вся эта хрень с Шубиной и понимаю, что ребёнок вполне может быть моим.

Вот идиот... Почему сразу не посчитал.

Если девочка от меня, то это меняет всё: я имею право воспитывать дочь. И никуда Вероника от меня не денется.

Торжествующе улыбаюсь и готовлюсь поехать за бывшей после работы. Она наверняка отправится забирать дочь из детского сада, тут-то я и увижу, какого цвета волосы у малышки.

Сумерки густеют, тянут на город вязкой серой пеленой. Я сижу в своём «Фольксвагене» на стоянке, двигатель заглушен, только стрелка тахометра лениво дёргается от редких вздохов машины. Руки на руле, ладони влажные.

Бесит.

Не люблю ждать, терпеть не умею, но сегодня будто прикован к этому месту.

Выходи же, Вероника…

Двери здания хлопают одна за другой, мимо проходят десятки людей, но её всё нет. В горле нарастает злость, перемешанная с ожиданием.

И вот она. Наконец-то!

Тонкая фигура в плаще, быстрый шаг, почти бег. Лицо напряжённое, волосы скользят по щеке. Спешит.

Ника бросается к своему маленькому красненькому «Дэу Матиз». Смешная, нелепая тачка. В Ярославле у неё остался «Хендай Солярис», который я ей купил.

Не забрала. Отогнал в гараж к своим родителям. Продать не решился.

Так и стоит там, бедная машинка, гниёт без хозяйки…

Вероника открывает дверь дрожащими руками, садится, мотор взвывает, и она, не глядя по сторонам, выруливает со стоянки. Я тут же завожу двигатель и, выдержав паузу, пристраиваюсь следом.

На дороге держусь грамотно: то отстаю, то подрезаю чужую машину, скрываюсь за маршруткой. Она не должна почувствовать хвост.

Шесть лет прошло, но я её знаю — у Ники чутьё, мгновенно заподозрит неладное.

Через двадцать минут она резко тормозит около детского сада. И что делает? Паркуется прямо под знаком «Стоянка запрещена», включает «аварийку» и, захлопнув дверь, бежит внутрь.

Я давлю мат сквозь зубы.

— Вот же дурочка… — стучу кулаком по рулю. — Ничего не изменилось. Вспоминаю, как постоянно ругал её за невнимание на дороге, неграмотную парковку, игнорирование дорожных знаков.

Вспышка злости режет внутри: могла бы подумать головой, но нет. Всегда вот так: сначала сделать глупость, потом разгребай последствия. Оставь она машину так минут на десять — и всё, прощай «Матиз», ищи его на штрафстоянке.

И, конечно, не проходит и пары минут, как рядом притормаживает патруль ДПС. Два инспектора неторопливо выходят, скользят глазами по красной мигающей машине. Один уже тянется за рацией.

Чёрт, ну не хватало ещё этого!

Я открываю дверь и выхожу к ним. Сдерживаю злость, надеваю маску спокойного представительного мужика.

— Здорово, парни. Не забирайте, а? Жена моя, растяпа, — киваю на малолитражку. — Забыла, что сегодня её очередь за ребёнком, и опоздала. Я подъехал вторым, а машина уже стоит. Сейчас она в садике, через пару минут вернётся. Сам ей дома устрою трёпку.

Парни переглянулись, один ухмыльнулся:

— Ну смотри, командир. Чтобы в первый и последний раз.

— Конечно, — отвечаю коротко, сталью в голосе. — На лбу ей фломастером знак «Стоянка запрещена» нарисую.

Они смеются, садятся в свою машину и уезжают. Я выдыхаю сквозь зубы. Чёртова женщина. Всё как всегда: накосячила, а я за ней разгребай.

Уже поворачиваюсь к своему «Фольксвагену», собираюсь уйти, но что-то заставляет обернуться.

И замираю.

Вероника стоит в десяти шагах. Лицо белое, глаза расширены, будто земля разломилась у неё под ногами.

А рядом с ней девочка. Маленькая, с хвостиками, в розовой курточке. Держит Нику за руку и смотрит прямо на меня.

Глаза огромные, ресницы густые, щёки пухлые. Как будто я пятилетний сошёл с детской фотографии, и мама мне хвостики заплела. На подбородке у малышки ямочка.

Моя ямочка.

Воздух вылетает из лёгких. Сердце падает куда-то вниз, а потом рвётся вверх, бьётся так, что я едва не хватаюсь за грудь.

— Что ты здесь делаешь? — голос Ники дрожит, срывается. В нём и страх, и отчаяние.

Я выпрямляюсь, откидываю плечи назад. Спокойно, будто так и должно быть.

— Вас жду, — криво усмехаюсь. — Кстати, можешь меня поблагодарить: отмазал тебя от штрафа. Твою тачку уже собирались эвакуировать.

Девочка моргает и вдруг звонко спрашивает:

— Дядя, а вы кто?

Слова обжигают меня. Я делаю шаг вперёд, приседаю, оказываюсь напротив её взгляда.

Она смотрит на меня доверчиво и широко распахнутыми глазами, в которых будто тонет мой собственный отражённый мир.

Голос хрипнет, когда протягиваю руку:

— А я, похоже, твой папа, малышка.

В груди всё крошится.

Волнение, злость, нежность, жгучая боль от этих пропущенных шести лет…

И вопрос, который прожигает мозг: что