Бывшие. За пеленой обмана - Ольга Гольдфайн

сжимают железные тиски. Я помню, как мы когда-то вечерами сидели вместе, пробовали новые сорта, устраивали целые чайные церемонии. И теперь сидим снова. Только тогда была семья, а сейчас — чужие люди в чужой кухне.

— Объясни мне, — мой голос холоден, обида в каждом слове, — какого чёрта ты сбежала, не сказав, что беременна? Как крыса с тонущего корабля. Даже не разобралась, просто исчезла. Лишила меня дочери. Лишила её отца. Ты хоть понимаешь, что натворила?

Она опускает глаза, пальцы вцепились в чайник.

— Всё получилось случайно… — тихо, почти шёпотом. — Надя увидела по телевизору похороны. Спросила: «Мой папа умер?» Я сказала «Да». Машинально, не вдаваясь в подробности. Она приняла это и больше не спрашивала.

Я смотрю на неё и не верю.

— Гениально, Ника. Просто блеск! Вместо правды — удобная ложь, чтобы ребёнок считал отца покойником. Так же легче, да? И объяснять ничего не надо?

— Назар… — её голос ломается, словно тонкий осенний лёд на реке. — Пожалуйста, давай не будем на эту тему.

— Тогда поведай, почему ты так быстро посчитала меня предателем? Не выслушала, не разобралась, а свалила подальше и даже мой номер заблокировала?

Ника мечется взглядом по кухне, не знает, куда деть глаза.

— Тебя пьяного домой привели, с расцарапанным лицом. Шубина заявление в полицию написала. Девочки сказали, что она из твоего кабинета в расстёгнутой блузке выскочила и всем говорила, что вы вместе. Как я могла не поверить?

От «железной логики» этой альтернативно одарённой меня просто бомбит.

— Ника, я… тебе… никогда… не изменял. Пока мы были женаты, — цежу сквозь зубы. — Шубина забрала заявление, потому что аудиозапись была фейковая, и этот факт раскрыли. Её саму могли посадить за клевету.

— Ну тогда прости меня, что поверила своим ушам, а не прочитала твои чистые мысли, — пытается язвить жена, но выходит откровенно хреново.

Протест так и рвётся из меня. Хочется поднять за шкирку эту дуру и тряхнуть как следует, чтобы опомнилась. Но я сдерживаюсь, проявляю снисходительность:

— Пока ты не заслуживаешь прощения, но обещаю подумать над этим. Будем считать, что я воскрес и вернулся с того света. Готовься, мы станем жить вместе.

Бывшая вскидывает возмущённый взгляд. С языка слетает острое:

— Прокудин, с ума сошёл?! Вообще-то, ты женат!

Стоп! Об этом я как-то позабыл…

Терпеливо объясняю:

— У нас с Жанной фиктивный брак. Можно сказать, что развод — дело решённое.

Вероника молчит. Я вижу — слова застряли в горле, но не смеет возразить после того, что натворила.

А я, наивный чукотский мальчик, уже предвкушаю второе свидетельство о разводе и третий поход в загс.

Но Жанна преподносит мне такой сюрприз, от которого впору утопиться…

Или её утопить…

Глава 11

Вероника

Когда входная дверь закрывается за Прокудиным, вместе с ним из квартиры будто уходит кислород.

Я сижу на краю стула, и воздух в груди ходит рваными рывками, словно застревает где-то между горлом и лёгкими. Тишина давит. Даже тиканье кухонных часов ощущается как удары молота по вискам.

Шесть лет я строила жизнь, слой за слоем, словно выплетала хрупкую паутину. И вот сейчас одно неловкое движение, — и она рвётся, осыпаясь липкими нитями мне на плечи. Всё, что казалось прочным, оказывается иллюзией.

Верить Назару или нет? Головой я должна отталкивать его, отрезать, поставить железный щит. Но сердце — предатель, оно бьётся так быстро, будто узнало правду ещё до меня.

Вспоминаю: тот день, когда он впервые вошёл в наш офис как генеральный. «Женат», — с разочарованием шепнула Маша Летова. Девчонки уже всё выяснили про личную жизнь нового начальника.

Я улыбнулась, сделала вид, что это меня не касается, но внутри разлилась боль как от ожога. А когда выяснилось, что жена всё-таки не Оксана Шубина, будто легче стало дышать. Но неприятный зуд остался, как заноза под кожей.

Не удержалась, рылась в сети, разглядывала фотографии. Жанна. Старше Назара на четыре года, ухоженная, с отполированной косметологами кожей. Но в глазах её проступал возраст: его скальпелем хирурга не отрежешь.

И у них не было детей. Это стало моим спасением. Я жила этой мыслью: Назар не стал отцом с ней. Значит, может быть, страдал. А я… справлялась сама.

А теперь? Теперь у него есть дочь. И вопрос: впустить ли его в нашу жизнь? Или выдворить снова, пока не поздно?

* * *

Мы ужинаем. На столе куриные котлеты, макароны, огурцы, но для меня вся эта еда словно пластмассовая. Куски комком встают в горле. Я жую, глотаю воду, а она будто превращается в песок и царапает.

Надя возбуждённая, болтает ногами под столом как маятником. Её счастливый смех разрывает тишину.

— Мама, а можно я завтра всем в садике скажу, что ко мне папа приехал? — голос как колокольчик, ясный, звонкий.

Роняю вилку. Металл ударяется о тарелку, и звон отдаётся в голове.

— Надя… — слова рвутся наружу, но тут же ломаются, становятся хрипом. — Давай пока… не будем никому рассказывать, ладно?

Она удивлённо моргает, хмурит брови.

— Почему? Я же хочу! У меня теперь есть папа, как у других ребят!

Моё сердце падает куда-то в живот. Она так легко, так безоговорочно приняла его.

А я… я чувствую ревность, липкую и горькую, как недоваренный кофе.

Разве справедливо? Шесть лет я одна поднимала её, ночами сидела у кровати с градусником, отпаивала чаем при кашле, рассказывала сказки, когда она боялась темноты. А он появился — и сразу папа.

— Он же хороший, да, мама? — глаза ребёнка сияют.

Слишком больно смотреть в эту безобидную веру. Кажется, что Прокудин играет. Наиграется в отца, исчезнет, а Надя останется с дырой в груди вместо сердца…

— Он твой папа, — шепчу, и голос дрожит. — Но нужно время…

— Время для чего? — дочка искренне недоумевает. Для неё всё просто: папа приехал — значит, навсегда.

А я знаю: может быть хуже. Гораздо хуже.

Не факт, что Назар разведётся. Помня фотографии его жены, я понимаю, что она может заартачиться с разводом.

Жанна не та женщина, которая позволит себя унизить быстрым разрывом отношений. Прокудину придётся жить на две семьи. И это раздавит нас обеих.

— Мам, — Надя наклоняется ближе, глаза горят, щёки пылают. — Ну, пожалуйста! Я хочу! У меня тоже папа есть! Почему нельзя?

Она хлопает ладошками, как птичка, собирающаяся взлететь.

А я чувствую, как внутри что-то рвётся. Невидимая струна.

Её радость для меня — нож. Я хочу сказать «да», но язык не слушается. Вместо этого разрастается отчаяние.

Смотрю на дочь и понимаю: я