Бывший, реанимируй нашу любовь - Анастасия Иванoва

Что он может сказать? Что изменится от его слов? Ничего. Абсолютно ничего. Прошлое не переписать, десять лет не вернуть.

«Ты была лучшей на курсе».

Его слова жгут изнутри, как раскалённая кочерга. Лучшей… Боже, кто бы знал, как я мечтала быть врачом! Сколько сил я приложила, чтобы быть лучшей!

И всё сама разрушила, поверив, что любовь и талант сильнее связей и денег.

Всю смену я прислушиваюсь к звукам в отделении. Пытаюсь из десятка голосов выцепить тихий, но уверенный, принадлежащий Матвею, а потом ругаю себя за эту слабость.

Он врач в этой клинике — мы вынуждены работать вместе. Мне стоит смириться с этой реальностью, где бывший не только живёт по соседству, но и работает там же, где и я.

Тихий стон отчаяния вырывается наружу. Я не уверена, что смогу так… Ходить по клинике и знать, что он тоже здесь.

А если мы случайно столкнёмся в коридоре или, как сегодня, в палате — что тогда? Делать вид, что мы незнакомы? Или я каждый раз буду впадать в ступор?

Нужно что‑то делать. Увольняться? Но куда я пойду? Опять продавщицей на кассу? Пробовала — только для меня это оказалось настоящей пыткой, словно меня выдернули из моей вселенной и поместили в чужой, незнакомый мир.

Последний час смены я провела, отдраивая до блеска пустую палату в другом конце отделения. Как только часы показали положенное время и на этаже показалась моя сменщица, я сорвалась с места. Не стала переодеваться — просто накинула пуховик поверх униформы, схватила сумку и быстрым шагом, готовая сорваться на бег, направилась к служебному выходу.

Нужно успеть проскользнуть незаметно.

Но судьба решила сыграть против меня по всем пунктам. Рядом с выходом, у курилки, стояла Надежда. Увидев мою поспешность, она подняла бровь:

— Катя, ты как оглашённая. Дежурство было тяжёлое?

— Да нет, всё нормально, — лепечу, пытаясь обойти её. — Просто… сестру нужно встретить.

— Подожди минутку, — Надежда придерживает меня за плечо. Её взгляд становится профессионально‑оценивающим. Изучает моё лицо. — Ты бледная как полотно. С тобой всё в порядке?

В её голосе звучат нотки защитницы. Надежда, при всей своей строгости, — «мамка» для всего младшего персонала и не терпит беспредела по отношению к своим сотрудникам.

— Нет‑нет, что вы, — мотаю головой, чувствуя, как паника подкатывает к горлу. — Просто устала. И мне правда пора.

Нервно оглядываюсь назад, кусая губу.

Надежда снова оценивающе осматривает меня. По прищуру её глаз понимаю: не верит. Но всё равно кивает и отпускает руку.

Только поздно.

В этот момент дверь клиники снова распахивается — и выходит он. В брюках из денима серого цвета, в бордовом бадлоне и кашемировом, распахнутом пальто. Мурзиков притягивает к себе все взгляды, словно он не обычный хирург, а звезда мирового масштаба.

Матвей застывает всего на долю секунды — и за это мгновение безошибочно находит меня. Пригвождает к месту одним взглядом серебристых глаз: если бы я и хотела сбежать, то не смогла бы.

Мне остаётся только наблюдать, как Мурзиков медленно надвигается на меня — шаг за шагом. И когда кажется, что наше столкновение неизбежно, неожиданно между нами встаёт Надежда. Заслоняет меня собой, словно это может спасти меня от неизбежной участи.

— Матвей Павлович, что‑то случилось?

Матвей едва кивает в знак приветствия, но её вопрос игнорирует. Как и её саму. Бывший не спускает с меня своего холодного взгляда.

— Кошкина, опять решила сбежать.

Его тон не оставляет пространства для дискуссий — ледяной, начальственный. Надежда оборачивается, смотрит на меня вопросительно, потом на него. В её глазах мелькает понимание, смешанное с любопытством и тревогой.

— Вы знакомы? — спрашивает она, глядя уже на Матвея.

— Учились вместе, — отрезает он, всё так же глядя на меня. — Надежда Петровна, вы извините, но я украду у вас Катерину.

Это не было просьбой или вопросом. Это была мягкая, но неумолимая констатация факта. Надежда — опытный солдат больничных войн — мгновенно взвесила все «за» и «против». С одной стороны — её подопечная, которая выглядела готовой свалиться в обморок. С другой — один из самых перспективных и влиятельных хирургов клиники, да ещё и с громкой в медицинских кругах фамилией.

— Конечно, Матвей Павлович, — кивает она, но бросает мне взгляд, полный немой поддержки, а затем всё же добавляет вслух, сжимая мою ладошку перед тем, как уйти: — Катя, если что — звони.

Надежда, прежде чем зайти в клинику, оборачивается и кидает в нашу сторону ещё один оценивающий взгляд. Выдавливаю из себя улыбку и киваю ей в знак того, что всё в порядке. И женщина всё‑таки скрывается за стеклянными раздвижными дверями.

Между мной и Матвеем повисает тишина — густая, давящая. Шум улицы доносится приглушённо, как из другого измерения.

— Пойдём, довезу до дома, — говорит Матвей. — Да и нечего стоять на ветру.

Он протягивает руки и машинально поправляет ворот моего пуховика, скрывая обнажённые участки от декабрьской непогоды.

С силой сжимаю ремешок сумки и, кажется, забываю дышать.

— Пойдём, — повторяет Матвей.

Я не двигаюсь с места, вцепившись в ремешок сумки. Глядя на мою руку, Мурзиков едва заметно усмехается. Отцепляет мои пальцы от ремешка и, крепко сжав мою руку, ведёт к машине.

— Матвей! — пытаюсь остановить его. — Это лишнее, кто‑нибудь увидит.

Оглядываюсь на клинику и замечаю Татьяну и двух медсестёр, которые с интересом наблюдают за нами.

Чёрт!

Мне только слухов на новой работе не хватало!

— Думаешь, если будем разговаривать здесь, на глазах у всех, шептаться будут меньше? Или ты наивно полагаешь, что сцены в палате никто не заметил? Как и мой побег за тобой?

Тихо скулю от отчаяния, признавая его правоту. Всё‑таки придётся увольняться! Не сможем мы работать вместе.

Мы останавливаемся около белоснежного «Мерседеса». Мурзиков распахивает передо мной дверь, помогает занять пассажирское место. Быстро обходит машину спереди и садится за руль. Заводит двигатель, оставляя прогреться, а сам Матвей разворачивается ко мне.

Смотрит требовательно. Голос звенит от напряжения:

— Говори.

— О чём? — Я пытаюсь парировать, но голос снова выдаёт меня — звучит слабо.

— Обо всём. Почему ты сбежала тогда? Почему ты здесь? Почему санитарка? Почему Трофимов? Почему… — Он делает паузу, и в его голосе впервые за