Бывший, реанимируй нашу любовь - Анастасия Иванoва

— Цветы — знак внимания старому другу, Мурзик, — спокойно отвечает он. — А ты какими судьбами здесь? Твоя квартира на этаже выше.

— Тоже по‑дружески, — Матвей выделяет интонацией каждое слово, усмешка на его лице даже не пытается притворяться дружелюбной. — Проводил Катюшу домой.

— А вас разве приглашали? — неожиданно подаёт голос Милаша, её тон резкий, вызывающий.

Я щипаю её за руку — куда она лезет⁈ Зачем? Этот вопрос эхом отдаётся в моей голове, но ответа нет.

Матвей оборачивается на голос Милы, какое‑то время изучает её, словно пытаясь прочесть что‑то за её словами. Потом переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что‑то неуловимое.

— Вы похожи, — произносит он тихо, почти задумчиво. Затем снова смотрит на меня. — Кать, мне уйти?

Я сглатываю. В горле ком, в голове — хаос.

Нужно сказать «да». Так будет правильнее. Нужно оборвать это странное, болезненное общение, не бередить старую рана. Но вместо этого я мотаю головой, сама не понимая, почему.

— Нет, проходите на кухню, — произношу я, махнув рукой в нужном направлении. Сама же разворачиваюсь и ухожу в свою комнату, чувствуя бешенный ритм сердца, готового выпрыгнуть из груди.

Милаша проскальзывает в комнату следом за мной.

— Кать, ты сдурела⁈ Зачем ты его пригласила? — её голос звучит возмущённо.

— А ты зачем Стёпе разрешила остаться?

Сестра поджимает губы, превращая их в тонкую, напряжённую линию.

— Ты ему нравишься, и он вроде нормальный мужик, — говорит она твёрдо, как будто это неоспоримый факт.

— Мы просто друзья, Милан, — отвечаю я с какой‑то злостью, доставая из шкафа домашние брюки и футболку из плотного хлопка. Прошлой своей ошибки допускать не хочется.

— Ну и дурочка! — в тон мне отвечает Мила, её голос звенит от раздражения. — Из‑за этого придурка на кухне ты лишила себя молодости! Тут появился классный мужик, практически принц на белом коне, а ты продолжаешь цепляться за прошлое.

Я смеюсь — громко, истерично. Не пытаюсь скрыть горечи и боли, которые рвутся наружу.

— Мне всего лишь тридцать четыре года, Милаш, — говорю я, и эти слова звучат как попытка убедить саму себя: — жизнь только начинается, у меня всё впереди!

— Уже! Кать, тебе уже тридцать четыре, поэтому одумайся, пока не поздно. Прогони своего Мурзика и дай шанс Стёпе, — её голос твёрдый, почти приказной.

Сестра уходит, громко хлопнув дверью, и я наконец начинаю сдирать с себя форму, будто пытаюсь избавиться не от одежды, а от разговора в машине, который заезженной пластинкой крутится в голове.

Успеваю надеть футболку, когда дверь в комнату снова открывается. Я была уверена, что это Милаша, поэтому даже не разворачиваясь, устало выдыхаю:

— Что ещё, Мил? Со своей личной жизнью я сама как‑нибудь разберусь.

Продолжаю натягивать брюки, а когда заканчиваю, разворачиваюсь — и громко сглатываю. Сестры нет в комнате. Зато есть Матвей.

Он стоит в дверях, его взгляд потемневший, почти безумный, в нём пляшут бесы, но страха эта тьма не вызывает. И желания сбежать, спрятаться — тоже. Наоборот, как глупый мотылёк, я делаю шаг навстречу огню, в котором могу сгореть. Сама себе не могу объяснить этот порыв, но меня словно магнитом притягивает к нему, вопреки разуму, вопреки прошлому, вопреки всему.

Его изучающий взгляд останавливается на моих глазах, и в тишине раздаётся его голос — тихий, но тяжёлый:

— Что у вас с ним?

Глава 16

Тишина в маленькой комнате становится густой и звенящей. Вопрос Матвея повисает в воздухе острым лезвием.

«Что у вас с ним?»

Такой простой вопрос, и ответить на него вроде бы легко, но не получается. Все мысли путаются, слова застревают поперёк горла.

«Что у вас с ним?»

Откуда-то берётся ощущение, что Матвей говорит не только о сегодняшнем дне, но и о прошлом. Словно спрашивает: был ли Стёпа в моей жизни все эти десять лет или нет? Пока я собираюсь с мыслями, готовя дерзкий ответ, Мурзик в два размашистых шага стирает всё свободное пространство между нами.

Я чувствую жар его тела.

Дышу им.

Матвей поднимает руку, скользит тыльной стороной ладони по моей щеке. Осторожно, словно я фарфоровая статуэтка, которая от любого резкого движения может разлететься на тысячи мелких осколков.

— Я когда тебя увидел четыре дня назад, не поверил. До сих пор не верю, Кошка. Ты для меня мираж, понимаешь?

Мурзик не позволяет мне осознать смысл его слов: его губы накрывают мои. Без нежности, без деликатности. Его язык варварски вторгается в мой рот, хозяйничает. Знакомый вкус бьёт по рецепторам, взрывается тысячами фейерверков.

И несмотря на понимание неправильности ситуации, я всё равно отвечаю на поцелуй. На каких-то инстинктах. Поддавшись минутной слабости, вцепляюсь в мягкую ткань джемпера Матвея. То ли в жалкой попытке оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ещё ближе.

Мурзик решает за меня. Он буквально вдавливает меня в себя, вышибая остатки кислорода из лёгких.

Его поцелуй — не просьба и не ласка. Это захват. Это метка. Это дикое, первобытное утверждение: «Ты моя». От него не сбежать, не спрятаться — только подчиниться волне, что накрывает с головой.

Я тону в нём, и впервые за десять лет что-то щёлкает внутри, освобождаясь.

Стёпа. Мила. Весь мир за стенами этой комнаты растворяется в гуле крови в висках. Есть только жар его губ, жар его тела и безумие этого момента. Руки сами взмывают, запутываются в его светлых волосах, притягивая его ближе, ещё ближе…

Он первый отрывается, но не отпускает. Лоб касается моего, дыхание сбитое, горячее.

— Ответь, — приказывает он хрипло, и его серебристые глаза теперь не ледяные, а пылающие. — Ответь, Кошка. Что у вас с ним?

— Ничего! — крик вырывается шёпотом.

Я пытаюсь собрать в кучу расползающиеся мысли, но это невозможно, когда всё внутри дрожит от его прикосновений. Однако через несколько долгих секунд у меня всё же получается выдавить:

— Ничего, мы один раз пообедали вместе, и всё. Он просто друг. Всегда был другом.

Матвей замирает, изучая моё лицо, ищет следы лжи. Кажется, находит только растерянность и то же потрясение, что бушует в нём самом.

Глаза в глаза.

Вместо слов — наше тяжёлое дыхание, одно на двоих.

Мы, не сговариваясь, подаёмся