Бывший, реанимируй нашу любовь - Анастасия Иванoва

друг другу навстречу. Наши языки снова сплетаются в безумном танце. Руки шарят по его телу, узнают заново. Мурзик не отстаёт: его пальцы безошибочно находят родинку, скользят от неё к другой, затем к маленькому шраму под лопаткой.

Он помнит!

Он помнит моё тело. Спустя столько лет.

— Кошка… Моя дикая, ласковая девочка… —

шепчет он в перерывах между поцелуями, от которых голова идёт кругом, словно я в алкогольном опьянении. Где-то в глубине подсознания бьётся здравая мысль, пытаясь прорваться через это марево: нужно прекратить. В конце концов, у него же кикимора есть! Но я отмахиваюсь от неё, просто позволяю себе раствориться в нашем поцелуе, в наших прикосновениях.

Матвей отстраняется.

— Надо идти.

Я напрягаюсь.

Вдруг становится страшно, что он сейчас уйдёт. Выйдет из квартиры. Оставит меня одну с Милашей и Стёпой. Мне нужно будет улыбаться, поддерживать разговор, но это невозможно. Не после нашего поцелуя!

— Нет, Кать, — Мурзик с лёгкостью догадывается о моих мыслях, — нам двоим надо идти на кухню. Там твоя сестра и Шпара. Уверен, ещё немного — и они начнут ломиться в комнату.

— Да, ты прав.

Я оглядываю свой внешний вид, смятую жадными прикосновениями футболку, которую лучше было бы заменить на новую. Мурзик не даёт: переплетает пальцы наших рук и ведёт к выходу.

Я наивно надеялась, что Стёпа ушёл, но нет…

Он сидит на кухне, пьёт чай, а когда мы появляемся, сканирует нас взглядом. Задерживается на наших сплетённых руках, и в его глазах мелькает боль. Такая острая, что ранит и меня. Чувствую себя предательницей.

Шпара не задаёт вопросов, зато Милаша взрывается:

— Вы что, вместе⁈

— Да.

— Нет.

Мы отвечаем одновременно и смотрим друг на друга. Мила игнорирует мой отрицательный ответ, будто не верит ему. Вскакивает со стула, подходит, останавливается вплотную ко мне. Смотрит в глаза, не желая пропустить и намёка на ложь.

— После всего, что сделала с тобой его семья? Катя, ты действительно готова вот так просто закрыть на всё глаза?

От слов моей сестры атмосфера на кухне меняется. Словно кто-то открыл все окна нараспашку и пустил поток холодного воздуха в нашу квартиру. Я вздрагиваю всем телом, выхватываю руку из захвата Матвея и обнимаю себя в жалкой попытке хоть немного согреться. Матвей бросает короткий взгляд на меня, хочет обнять, но я не позволяю. Отступаю.

Милаша права.

Его семья разрушила мою жизнь.

И хоть Матвей в этом не виноват, но где гарантия, что это не повторится вновь⁈ Нет! У меня только всё начало налаживаться, и я не могу всем рисковать. На кону не только моё будущее, но и будущее Миланы. Я не прощу себя, если по моей вине нам придётся вернуться в наш город.

— Матвей, тебе лучше уйти, — говорю отстранённо.

Черты его лица заостряются. Буквально каждая чёрточка, каждый штрих кричит о напряжении. Но Мурзик не спорит. Едва заметно кивает.

— Наверное, ты права. — Мурзик делает шаг к выходу с кухни, но останавливается, резко разворачивается, впиваясь в меня взглядом, в котором бушует вьюга. — Катя, я не могу вернуть время. Не могу исправить то, что натворила моя мать. Но я верну тебя и больше не отпущу.

Я до боли закусываю губу, чтобы не заскулить от раздирающих меня эмоций.

На кухне повисает тишина. Тяжёлая, что бетонной плитой ложится на плечи. Я из последних сил держусь на ногах, заставляя себя быть сильной.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — тихо произносит Шпара.

Я жмурюсь.

Потому что смелости заглянуть ему в глаза у меня нет. Лишь едва заметно киваю.

— Я провожу, — говорит Мила.

И я радуюсь, что она уходит. Оставляет меня одну.

Падаю на ближайший стул и выдыхаю. Прячу лицо в ладонях.

Боже, прошло десять лет!

Десять грёбаных лет, так почему же до сих пор болит в груди⁈ Почему тело реагирует на его прикосновения, а сердце чаще бьётся от его слов? И только разум кричит, что верить нельзя.

Глава 17

Время тянется с вязкой, давящей медлительностью. Звук захлопнувшейся двери отзывается в тишине, словно гром. Следом — приглушённые голоса в коридоре, но я не пытаюсь различить слова. Смысла нет. В голове стоит один только густой, оглушающий гул, в котором сплетаются обрывки всего, что произошло за этот день.

То, что я сказала. То, что сказал он.

Его поцелуй, жаркий и властный, который стирает десять лет, словно их и не было. Его последние слова, брошенные как вызов и как обещание: «Я верну тебя и больше не отпущу».

И тут же — ледяной душ от слов Милы. Трезвый, безжалостный взгляд со стороны. Она права. Каждая буква.

Я сижу за кухонным столом, уставившись в тёмный квадрат окна, за которым медленно гаснут огни города. В отражении смутно угадывается моё лицо — бледное, с размазанными следами туши, с опухшими губами. Губами, которые только что целовал Матвей. Я прикасаюсь к ним кончиками пальцев, будто проверяя реальность. Они горят.

Внутри идёт гражданская война. Одна часть, измотанная, одинокая, изголодавшаяся по близости, кричит, чтобы я бежала за ним. Сейчас. Пока не поздно. Пока он не передумал. Другая, закалённая годами борьбы и разочарований, шепчет холодные, неоспоримые доводы. Его семья. Его мир. Его статус. Ты — санитарка. Ты — проблема, которую когда-то устранили. Повторится ли история? Даже если сам Матвей другой, его мать не изменилась. Она уже доказала, на что способна.

Слышу тихий шорох, боковым зрением замечаю Милашу.

Она проходит к кухонному гарниту. Достаёт чистый стакан, наполняет его водой из графина. Подходит ко мне, настойчиво вкладывает стакан мне в руки.

— Пей.

Делаю несколько жадных глотков.

— Ну и? — спрашивает она без предисловий. — Что решила, Кать?

— Не знаю, — честно выдыхаю я. Голос звучит хрипло и устало.

— А я знаю. Ты уже решила. Просто боишься себе в этом признаться.

— Это не так просто, Милаш.

— А что сложного? — она откидывается на спинку стула, скрестив руки. — Ты десять лет бегаешь от своего прошлого. Прячешься. Строишь жизнь из того, что осталось. А теперь оно само пришло и вломилось в твою дверь. Вопрос в одном: ты готова за него бороться? Не только за него. За себя. За ту Катю, которая должна была стать хирургом.

— Я не могу рисковать тобой! — вырывается у меня, и в голосе звенит