Бывший, реанимируй нашу любовь - Анастасия Иванoва

— Я не остановлюсь, — зачем-то озвучиваю очевидный факт.

Мурзик мягко улыбается.

— Я предполагал это.

— Тогда зачем просил?

Он молчит. Долго. Так долго, что я уже начинаю думать — не ответит. А потом встаёт. Подходит к окну, смотрит куда-то в ночь, за которой угадываются огни спящего города.

— Чтобы ты понимала, — говорит он, не оборачиваясь. — Если мы начнём это… Всё. Я не смогу остановиться. Не смогу сделать вид, что ничего не было. Не смогу снова тебя отпустить.

Его голос звучит глухо, сдавленно. Он не просит. Он ставит перед фактом.

— Ты готова к этому, Катя?

Вопрос бьёт точнее скальпеля.

'Готова ли я?

Готова ли я снова рискнуть всем? Готова ли я снова встретиться с его матерью? И к тому, что она снова может попытатся разрушить мою жизнь? Готова ли я к сплетням в клинике, к косым взглядам, к тому, что буду санитаркой, а он — хирургом?

Или, может быть, я готова к тому, чтобы наконец перестать бояться?

Матвей оборачивается. Ждёт. Не торопит. Просто смотрит, и в этом взгляде — всё. Все десять лет, которые мы потеряли. Вся боль, которую причинили друг другу, даже не желая того. Вся надежда, которую я так старательно в себе убивала.

Я встаю. Подхожу к нему. Останавливаюсь в шаге.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего, Мурзик?

Он молчит, ожидая.

— Не того, что твоя мать снова может начать войну. И даже не того, что у нас с тобой ничего не получится.

— А чего?

— Того, что у нас получится. И я снова буду счастлива. А потом это снова отнимут.

Матвей делает шаг ко мне. Всего один. Но этого хватает, чтобы между нами снова не осталось расстояния.

— Не отнимут, — говорит он тихо, но так, что у меня мурашки бегут по коже.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу.

— Матвей…

— Катя, — перебивает он. Впервые за вечер — жёстко, безапелляционно. — Я не умею говорить красиво. Не умею обещать то, чего не могу сделать. Но это я могу. Я не дам тебя в обиду. Никому. Даже собственной матери.

Он проводит рукой по моим волосам, заправляет выбившуюся прядь за ухо. Жест до мурашек интимный, собственнический.

— Ты не представляешь, что я чувствовал, когда увидел тебя в той палате. В этой дурацкой зелёной форме. Ты должна стоять рядом со мной. Должна оперировать. А ты… — он сглатывает, и я вижу, как ходит его кадык. — Ты моешь полы. И всё это из-за моей семьи.

— Ты не виноват.

— Знаю. — В его голосе сталь. — Но исправлять буду я.

Я смотрю на него и понимаю: он действительно не умеет говорить красиво. Он прагматик. Хирург. Человек, который привык решать проблемы, а не обсуждать их.

Но именно сейчас, когда он не обещает мне звёзд с неба, не клянётся в вечной любви, не рассыпается в комплиментах, я верю ему.

— Я боюсь, — признаюсь я тихо.

— Знаю. Тоже.

— Ты? Боишься?

Матвей усмехается. Криво. По-настоящему.

— А ты думала, я железный? Боюсь, Кошка. Боюсь, что ты снова исчезнешь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что будет поздно.

— Не будет, — вырывается у меня само собой.

Он смотрит долго. Очень долго. А потом вдруг улыбается. Не той дежурной улыбкой, которую я видела раньше. А настоящей. Той самой, от которой у двадцатичетырёхлетней Кати когда-то останавливалось сердце.

— Значит, не будет, — повторяет он за мной.

И я понимаю: это не вопрос. Это констатация.

Мы стоим посреди его кухни, залитой мягким светом. За окном — декабрьская ночь, редкий снег и огни большого города. А между нами — больше нет ни обиды, ни недомолвок, ни страха.

Есть только мы.

И новое начало, в которое я, кажется, готова поверить.

Глава 20

Утро после вина, камамбера и поцелуев, от которых до сих пор горят губы, встречает меня серым питерским небом за окном и противным пиликаньем будильника.

Телефон мигает пропущенным от Миланы: «Я у подруги, всё норм, не ищи». Интересно, у какой ещё подруги? Но всё равно улыбаюсь, радуюсь, что сестра живёт полноценной жизнью.

Матвей спит на диване в гостиной. Мы проговорили почти до рассвета. Ни о чём и обо всём сразу. О том, какой он дурак, что не искал меня тогда. О том, какая я дура, что не рассказала всё сразу. А потом он просто взял мою руку, поцеловал запястье и сказал: «Иди спать, Кошка».

Я была уверена, что ляжет со мной, но нет, Мурзик решил быть чёртовым джентльменом.

И снова дурацкая улыбка расплывается на моём лице.

На цыпочках подхожу к дивану, целую его в колючую щёку. Замираю на мгновение, вбирая в себя это утро. Настроение. И спящего в неудобной позе, но с лёгкой полуулыбкой Матвея.

Сбегаю к себе в квартиру. Наспех принимаю душ, чищу зубы, не отрывая взгляда от зеркала и своего собственного отражения. Поражаюсь тому как блестят мои глаза. Боже! Неужели это и вправду я⁈

Переодеваюсь в джинсы и худи, делаю пару бутербродов, которые планирую съесть на ходу, ведь я уже опаздываю на работу. Кофе, которое успело сварить кофеварка, переливаю в термокружку и выхожу из квартиры. С одним бутербродом в зубах, с ключами в одной руке и кружкой в другой. И неуклюже пытаюсь закрыть дверь.

— Давай сюда, — Матвей забирает у меня ключи, мимоходом оставляет поцелуй на щеке, — И это твой завтрак?

Недовольно смотрит на мой бутерброд, который тут же забирает.

— Заедем, нормально поешь.

— Мурзик, я опаздываю!

— Не опоздаем, если не будешь тратить время на бессмысленные споры.

Матвей ловит мою руку, переплетая наши пальцы, а потом уводит меня к лифту, который как раз на нашем этаже. Он приветливо распахивает свои металлические двери, как только Матвей нажимает на кнопку вызова.

Мурзик галантно пропускает меня вперёд. И как только двери закрываются, отрезая нас от внешнего мира, прижимает к стенке. Нависает. Изучает моё лицо, будто не видел целую вечность, а не какие-то жалкие часы.

— Матвей…

Только и успеваю произнести, прежде чем его губы накрывают мои.

Целуемся как обезумевшие, пока не раздается тихое покашливание. Мы даже не заметили, как приехали на первый этаж. На нас смотрит с возмущением пожилая женщина с собачкой подмышкой.

— Извините,