Бывший, реанимируй нашу любовь - Анастасия Иванoва

С Татьяной Матвеевной всё сложилось… неожиданно. После той сцены в комнате санитарок она исчезла на полгода. А потом Матвей просто поставил её перед фактом: «Мама, я люблю Катю. Ты можешь принять это и быть частью нашей жизни, или не принимать и потерять меня». Она выбрала первое. Не сразу, со скрипом, с холодной вежливостью на первых порах. Но полгода назад, когда я защищала диплом, я увидела её в последнем ряду. Она не подошла, но прислала огромный букет белых роз с запиской: «Для будущего врача». Матвей сказал, что это её способ извиниться. По-своему. Но я принимаю. Потому что научилась принимать мир таким, какой он есть, и выдыхать, когда больно.

Сейчас моя жизнь состоит из сотен маленьких радостей. Утренний кофе с Матвеем, когда мы пытаемся угадать, кто первый займёт ванную. Вечерние разговоры на кухне, иногда с камамбером и вином. Совместные дежурства, когда мы встречаемся в коридоре и обмениваемся взглядами, понятными только нам. Ссоры из-за того, что он опять забыл купить хлеб, и примирения, от которых до сих пор перехватывает дыхание.

Оглядываясь назад, я понимаю: та Катя, которая десять лет назад сбежала из Москвы, не могла и представить, что жизнь повернётся так. Но именно тот путь — с его болью, потерями, унижениями и страхом — привёл меня сюда. Сделал меня той, кто я есть.

Я больше не боюсь.

Не боюсь, что счастье отнимут. Не боюсь, что я недостаточно хороша. Не боюсь, что прошлое повторится.

Потому что теперь я знаю: какие бы штормы ни бушевали за окном, есть человек, который будет держать мою руку. Есть дело, которое меня вдохновляет. Есть я — настоящая, сильная, живая.

Через десять минут я иду в «нашу комнату».

Вхожу и не сдерживаю удивлённого вздоха. Здесь горит мягкий, приглушённый свет. На столе — две чашки с кофе, тарелка с фруктами и маленький торт, украшенный одной-единственной свечой. Но я смотрю не на это. Я смотрю на Матвея. Он стоит у окна, и в его руках — небольшой букет нежно-голубых гортензии.

— Гортензии? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю подумать. — Мурзик, ты издеваешься? Февраль на дворе. Где ты их взял?

— Это секретная информация, — улыбается он, подходя ближе. — Для служебного пользования.

Протягивает мне цветы, и я машинально их принимаю, всё ещё не понимая, к чему весь этот антураж. Два года вместе, и он никогда не устраивал таких сюрпризов просто так.

— Матвей, что происходит? — настораживаюсь я. — У меня сегодня никакого праздника. У тебя, кажется, тоже.

— А вот тут ты ошибаешься, Кошка, — он берёт меня за руку и усаживает за стол. — У нас сегодня праздник.

— Какой?

— Ровно два года назад одна очень упрямая девушка сказала мне, что я должен реанимировать нашу любовь. — Он садится напротив, и в его глазах — тот самый тёплый, родной свет, ради которого хочется жить. — И, кажется, у меня получилось.

— Кажется? — приподнимаю бровь, чувствуя, как губы сами расползаются в улыбке.

— Уверен, — поправляется он, и в его глазах пляшут знакомые бесенята. — Но на всякий случай готов повторять это каждый день. Всю оставшуюся жизнь.

Он протягивает руку через стол, и я вкладываю свою ладонь в его. Тёплую. Надёжную.

— Знаешь, — говорю тихо, — я тут подумала…

— О чём?

Смотрю на него и не верю, что когда-то могла сомневаться. Что могла бояться. Что могла убегать.

— О том, что реанимация прошла даже слишком успешно.

Матвей смеётся. Тем самым смехом, от которого у меня до сих пор подкашиваются колени.

— Это плохо?

— Это… — я замолкаю, подбирая слова. А потом просто кладу его ладонь себе на живот. — Это значит, что больше не надо реанимировать нашу любовь. Она жива и дала своё продолжение.

Матвей замирает. В буквальном смысле — перестаёт дышать, перестаёт моргать, превращается в статую. Я вижу, как в его серебристых глазах происходит что-то грандиозное — осознание, шок, неверие, а потом…

— Катя… — выдыхает он хрипло. — Ты серьёзно?

Киваю. И чувствую, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Но теперь это другие слёзы. Счастливые.

— Восемь недель. Я только вчера узнала. Хотела сказать вечером, но… — обвожу рукой стол, цветы, торт. — Ты меня опередил со своим романтиком.

Берёт моё лицо в ладони — осторожно, бережно, будто я сделана из тончайшего фарфора.

— Кошка… — голос его срывается. Впервые в жизни я вижу, чтобы у Матвея Мурзикова срывался голос. — Ты… мы… боже…

— Мурзик, ты чего? — смеюсь сквозь слёзы.

Он вдруг опускается на колени и прижимается лбом к моему животу. Замирает. Я чувствую, как вздрагивают его плечи.

— Матвей? — тихо зову я. — Ты плачешь?

— Нет, — доносится глухое. — У меня просто… аллергия на пионы.

Я глажу его по светлым волосам, запускаю пальцы, чувствуя, как внутри разливается бесконечное, всепоглощающее тепло.

— Дурак, — шепчу ласково. — Гортензии же не пахнут.

— Значит, аллергия на тебя, — его голос всё ещё хриплый, но в нём уже проскальзывают привычные нотки. Он поднимает голову, и я вижу — глаза действительно влажные. — Какая же ты у меня… невыносимая.

— Твоя, — поправляю я. — Невыносимая — твоя.

Матвей поднимается, садится рядом, притягивает меня к себе. Я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — смесь больничного антисептика, дорогого парфюма и чего-то такого, глубинного, что есть только у него.

— Спасибо, — шепчет он куда-то в макушку.

— За что?

— За то, что не сдалась. За то, что дала шанс. За то, что… — он замолкает, подбирая слова. — За то, что поверила.

— Я в тебя всегда верила, Мурзик, — говорю тихо. — Даже когда не верила в себя.

Мы сидим так долго. Снег за окном всё падает и падает, укрывая город белым, чистым покрывалом. Свеча на торте давно погасла, кофе остыл, но это не важно.

К моему удивлению нас никто не беспокоит. Никто не заглядывает в эту комнату. Всё ушло на второй план.

Важно только то, что мы есть. Что у нас всё получилось. Что впереди — целая жизнь.

Нахожу его руку на своём животе. Переплетаю наши пальцы. Заставляю посмотреть на себя и тону в его серебристых глазах.

— Я люблю тебя, Мурзиков,