Бывший, реанимируй нашу любовь - Анастасия Иванoва

открываю глаза, но только на мгновение, чтобы почувствовать, как полыхает лицо от смущения, как губы подрагивают в еле сдерживаемой улыбке. Прячу лицо в ладонях.

Смущаюсь, как подросток, ей-богу!

Когда Матвей возвращается, он уже в серых спортивных штанах и простой чёрной футболке, которая соблазнительно обтягивает торс — от этого у меня легкое головокружение.

«Соберись, Катя», — мысленно встряхиваю себя. — «Ты пришла просто поговорить, а не слюни на бывшего пускать!»

Матвей садится напротив, в его глазах от былого веселья ничего не осталось. Он серьёзен.

— Обещаю.

Я не сразу понимаю, о чём он. Забыла о собственном вопросе. А потом долго не могу поверить услышанному. В голове куча вопросов, но я не решаюсь озвучить ни один. Обещание Матвея висит в воздухе — такое твёрдое и бескомпромиссное, что почти пугает. Что он собирается сделать? Пойти на конфликт с собственной матерью? Нет. Не хочу этого знать.

— Я пойду…

Встать не успеваю. Матвей ловит мои руки.

— Кать, останься.

Он быстро оглядывается, будто что-то ищет. И находит. Резко поднимается, подходит к шкафчику, достаёт бутылку вина. Но не просто вино, а то, которое мы постоянно брали, когда были вместе.

— Составь мне компанию на ужин.

Есть тысяча и одна причина, чтобы отказаться, но я не спешу называть ни одну. Мурзик словно чувствует, что я готова в любой момент капитулировать. Улыбается так, как умеет только он — от этого сердце начинает биться быстрее.

— А ещё у меня есть камамбер.

Сглатываю.

Тысячу лет не ела этот сыр!

Ох, неужели я готова продаться за бутылку вина и сыр⁈

— Кошка, обещаю, я не буду приставать. Мы просто выпьем вина и поболтаем как старые друзья. Мы ведь можем быть друзьями?

Я задумываюсь, но ненадолго.

Почему бы и нет? Почему бы нам не быть просто друзьями?

— Я уже обещала Милаше, что проведу вечер с ней.

— Пусть тоже приходит.

Задумываюсь, киваю. Звоню сестре и приглашаю присоединиться.

— Ну уж нет, я не буду с этим гадом сидеть за одним столом, а ты оставайся. Если ты не против, я поеду с друзьями в клуб.

Мне страшно её отпускать. Для меня Милашка до сих пор ребёнок. Ну какой ей клуб⁈ Но и запрещать не могу.

— Держи телефон рядом, хорошо?

— Конечно! Не волнуйся, систер.

— Хорошо, — говорю я, кладя трубку. — Мила не придёт.

Матвей уже ставит на стол сырную тарелку, достав из холодильника заветный камамбер. Аромат тут же наполняет кухню, щекочет ноздри и пробуждает давно забытые вкусовые воспоминания. Он ловко снимает пробку с вина, и мягкий звук хлопка почему-то заставляет меня вздрогнуть.

— За что пьём? — спрашиваю, приподнимая бокал.

— За встречу. Дружбу. Новое начало. Выбирай любой тост, который тебе понравится.

— За новое начало, — вырывается само собой.

Наши бокалы встречаются. Кухню наполняет звон. Чистый. Высокий. Он повисает в воздухе, эхом звучит в голове.

Делаю первый глоток, но вкуса не чувствую. Всё моё внимание, все ощущения сконцентрированы на мужчине напротив. Матвей, не отрывая от меня глаз, отламывает кусочек сыра. Движение медленное, намеренное. Он протягивает его к моим губам.

— Держи.

Голос его густой, тихий, приказ, от которого мурашки пробегают по спине. Я замираю, сердце пропускает удар. А потом, будто против воли, мое тело само подаётся вперёд. Забираю кусочек, и кожа его пальцев, обжигающе-шершавая, скользит по моей нижней губе.

Меня молнией пробивает от мимолётного прикосновения. От шквала воспоминаний, что врываются в сознание яркими, жаркими вспышками. Шумный вдох Матвея прорывается сквозь лавину картинок из прошлого. Поднимаю глаза и тону.

Тону в его взгляде, который стал тёмным, глубоким, бездонным. Он манит, как бездна, в которую хочется сорваться.

Дыхание перехватывает. Жар, липкий и сладкий, растекается из-под рёбер, отравляя всё внутри.

Матвей не убирает руку. Его большой палец нежно, но настойчиво скользит по линии моих губ. Надавливает — и я безвольно приоткрываю рот, выпуская сбивчивый, прерывистый вздох.

Словно в замедленной съёмке наблюдаю, как Мурзик подаётся вперёд, и я, не в силах противостоять, тоже тянусь к нему навстречу.

Наши губы замирают в миллиметре друг от друга. Дыхание сливается в единое. Воздух вокруг нас накаляется — взрыва не избежать.

Одно короткое мгновение растягивается на целую вечность.

Кто стирает последние миллиметры между нами — он или я, — неизвестно.

Мы просто сливаемся в поцелуе, наполненном взаимным голодом и нежностью. Трепетом и страстью. Нас бросает из одной стихии в другую. Голова идёт кругом, мысли путаются. Поцелуй пьянит сильнее, чем глоток вина, который я успела сделать.

Матвей разрывает поцелуй, но не отстраняется. Прижимается лбом к моему.

— Останови меня, Кошка, — просит с надрывом, будто каждое слово причиняет ему боль.

Глава 19

«Останови меня, Кошка».

Его слова повисают между нами, тяжёлые, как ртуть. В них — не вопрос. В них — последняя попытка быть честным. Предупреждение, которое он обязан сделать, потому что если я не остановлю его сейчас, потом будет поздно.

Я должна остановить. Разум кричит об этом так громко, что закладывает уши.

Но я молчу.

Смотрю в его серебристые глаза, в которых больше нет ни льда, ни стали. В них — голод. Такой же дикий, неуправляемый, как тот, что разрывает меня изнутри. И ещё — что-то, чему я боюсь дать имя. Потому что если дам, обратной дороги не будет.

Матвей ждёт. Слишком долго для человека, который никогда не ждал. Каждая мышца его тела напряжена до предела, пульс бьётся на вилле, и я чувствую этот ритм кожей — мы так близко.

— Кошка, — выдыхает он хрипло. — Скажи хоть что-нибудь.

Я поднимаю руку. Медленно, словно сквозь воду. Кладу ладонь ему на щёку. Чувствую жар кожи, колючую щетину под пальцами. Он замирает. Даже дышать перестаёт.

И тогда я сама тянусь к нему.

Этот поцелуй совсем другой. Не тот, жадный и собственнический, что был в моей комнате. Не тот, от которого у меня подкашивались колени час назад. Этот — медленный. Осторожный. Исследующий. Мы заново узнаём друг друга.

Матвей отвечает сразу. Но тоже — без привычной властности. Он позволяет мне вести. Позволяет выбирать темп. И от уступки. От этой нежности между нами, такой непривычной, такой несвойственной ему, у меня внутри всё сжимается до размеров атома.

Когда мы отрываемся друг от друга, в комнате становится совсем тихо. Даже часы на стене, кажется,