Измена. Любовь, которой не было - Ася Исай

— Вдохновляем?! — кричу я уже в полный голос, и эхо разносится по саду, пугая птиц на вишнях. Лепестки осыпаются с веток, кружат в воздухе белыми хлопьями, словно снег в апреле. — Ты не мог удержать штаны при виде первой попавшейся девки?! Ты улыбался в камеру, а потом шёл и… и это?! Я ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу за каждую ложь, за каждую ночь, когда я верила, что ты мой дом!

Грудь ходит ходуном, дыхание рвётся, в горле стоит ком из соли и ярости. Я чувствую, как ноги становятся ватными, колени подгибаются, но я стою. Камера жужжит ближе, объектив ловит каждую слезу, каждый всхлип. Оператор шепчет звукооператору: «отлично, эмоция пошла». От этого шепота меня трясёт ещё сильнее.

Лёша делает шаг вперёд. Его тело заслоняет меня от света софитов. Он смотрит на Диму сверху вниз, скулы напряжены, шрам на виске белеет.

— Уезжай, — говорит он низко, хрипло, но в голосе — сталь. — Уезжай, пока я тебя не вынес отсюда. Вместе с твоими камерами и микрофонами.

Дима выпрямляется, улыбка сползает с лица. Он смотрит на Лёшу, потом на меня, и в его глазах вспыхивает злость.

— Она, вообще-то, моя жена! — выпаливает, голос срывается на фальцет. — Ольга, скажи ему! Скажи этому дикарю, что ты замужем. Что мы просто поссорились. Что это временно!

Чувствую, как Лёша замирает рядом. Его рука на моей спине напрягается, пальцы сжимаются чуть сильнее — не больно, но ощутимо. Я поворачиваю голову и вижу его лицо вблизи: разноцветные глаза расширены, голубая половина кажется почти ледяной, медовая — тёмной. Шок. Недоверие. Боль, которую он пытается скрыть под привычной маской.

— Ты… замужем? — произносит почти шёпотом, но в этом шёпоте — целая буря. Голос вибрирует в его груди, и я чувствую это всем телом. — Ты не сказала…

Я открываю рот, чтобы объяснить, но слова застревают. Горло сжимается, слёзы текут уже неостановимо. Ландыши падают из моей руки на траву.

Лёша смотрит на меня ещё секунду — долго, пронзительно, словно ищет в моих глазах то, чего уже не находит. Потом резко отстраняется. Его тепло исчезает мгновенно, оставляя после себя холодный озноб по спине. Он разворачивается, широкие плечи напряжены, шаги тяжёлые, гулкие по деревянным ступенькам крыльца.

— Лёша… подожди… — вырывается у меня, но голос тонкий, сломанный.

Дверь его дома хлопает с такой силой, что стекло в окне дребезжит. Лепестки вишни продолжают кружить в воздухе, но теперь они кажутся мне пеплом. Камера всё ещё жужжит, Дима говорит в микрофон: «видите, как сложно, но мы справимся», — но я уже не слышу. В ушах стоит только этот хлопок. Только эхо его шагов, уходящих прочь.

Глава 11

В груди — пустота, смешанная с яростью, виной и таким острым, почти физическим желанием броситься за Лешей, объяснить, прижаться к его плечу, как вчера у печи. Но ноги не двигаются. Дима делает шаг ко мне, протягивает руку. — Оль, ну что ты… Давай внутри поговорим, без камер, если хочешь…

Я отшатываюсь, как от огня. Руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони.

Его голос всё ещё висит в воздухе густым, и в этот момент объектив камеры ловит меня в прицел, точно приговор, от которого уже не увернуться.

Свет софитов бьёт в лицо холодным, белым ножом, оставляя после себя слепые пятна перед глазами. Я щурюсь, но не отвожу взгляда. Дима стоит посреди моего маленького двора. Гримёрша замерла с кисточкой в руке, оператор прижимает камеру к плечу плотнее, красная лампочка мигает чаще.

— Ты хочешь трогательный выпуск? — голос срывается, но я заставляю его звучать ровно, хотя внутри всё дрожит мелкой, злой дрожью. — Снимай. Снимай всё. Пусть люди увидят, какой ты на самом деле.

Дима делает шаг вперёд, улыбка всё ещё приклеена к его лицу, но в глазах уже мелькает тревога — та самая, которую он всегда прячет за телесуфлёром.

— Оль, солнышко, давай без истерик…

— Нет, — обрываю его. — Что ты. Никаких истерик. Я уехала не из капризов. Я уехала подальше от тебя и твоих поступков. От твоих рук в волосах той девчонки в гримёрке. От твоего «ты умная, поймёшь».

Слёзы текут по щекам горячими дорожками, но я не вытираю их. Пусть камера ловит каждую. Пусть видит, как дрожат мои пальцы, когда я поднимаю руку и медленно стягиваю с безымянного пальца обручальное кольцо.

Золото холодит кожу, оставляя после себя бледную полоску. След тех лет, которые я считала счастьем.

Я делаю шаг к нему, близко, так близко, что чувствую тепло его тела.

— Не появляйся больше в моей жизни, — произношу тихо, вкладывая кольцо ему в нагрудный карман рубашки, пальцы касаются ткани. — Ты так стремился к свободе. Вот она. Забирай.

Дима больно хватает меня за запястье, глаза его расширяются.

— Оль, подожди, ты не можешь вот так…

— Могу, — выдыхаю, вырывая руку. Кожа в том месте, где он держал, горит. — И больше никогда не приезжай. Ни с камерами, ни без. Это моя жизнь. Без тебя.

Я разворачиваюсь на каблуках. Трава под ногами влажная, холодная, промокает носки мгновенно. Лепестки вишни, сбитые ветром, липнут к подошвам.

Иду к крыльцу, спина прямая, хотя внутри всё дрожит так, что зубы вот-вот начнут стучать. Дверь за мной закрывается с мягким щелчком, и этот звук отрезает меня от всего: от света софитов, от его голоса. От прошлого.

Прислоняюсь спиной к косяку, ноги подкашиваются. Сползаю по стене на пол, обхватываю колени руками.

Слёзы приходят сразу — не тихие, а тяжёлые, рвущие грудь всхлипами. Я плачу так, что горло жжёт, а в ушах стоит гул. Почему его реакция так зацепила меня? Почему, когда Лёша посмотрел на меня тем взглядом — шок, боль, недоверие в разноцветных глазах — у меня внутри всё перевернулось? Его молчание перед тем, как хлопнула дверь, теперь сидит под рёбрами, как заноза.

Глубоко. Живо. Больно.

Я не знаю, сколько времени сижу так. За окном сгущаются сумерки, небо становится густо-фиолетовым, потом чёрным. В комнате темнеет, только тусклый светильник у стола бросает жёлтый круг на половицы.

Лисёнок в корзине посапывает тихо, его дыхание — единственный спокойный звук в этом доме. Я встаю, ноги онемели, в коленях покалывает. Подхожу к окну. Фургоны уже уезжают — красные габаритные огни тают в темноте, как угасающие угли.

После них остаётся только тишина и слабый, но