Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Ты… ты видела? — спросил он, наконец, выходя из ступора. — Они забрали всё.

— Я видела.

— И ноутбук твой. И телевизор. И…

— Я видела, Денис. Я стояла и смотрела, как выносят мою жизнь. Ты тоже стоял и смотрел. Ты даже не пикнул.

— А ты могла бы отдать им ту кружку! — вдруг заорал он, и в его голосе прорвалась истерика. — Она же ничего не стоит! А они бы смягчились! Они бы, может, телевизор оставили!

Я повернулась к нему. Медленно. Как в замедленной съёмке. Как леди, которая готовится нанести удар.

— Ты хочешь сказать, что я должна была отдать единственную память о бабушке, которая меня растила, которая вытащила меня из детдома, которая умерла у меня на руках — я должна была отдать её, чтобы спасти твой чёртов телевизор? Ты это хочешь сказать, Денис?

— Телевизор стоил денег! А твоя кружка — дрянь!

Я ударила его.

Впервые за три года. Не сильно — пощёчина. Но звонкая, увесистая, такая, после которой на щеке остаётся красный след и звон в ушах. Моя ладонь горела. В груди — горело.

— Ты… ты меня ударила? — он схватился за лицо, отступил на шаг. — Ты, ничтожество, посмела?

— Да, — сказала я. — Посмела. За все три года. За каждую пощёчину. За каждый синяк. За каждое унижение.

Он замахнулся, чтобы ударить в ответ. Я не отшатнулась. Стояла и смотрела ему в глаза. Пусть бьёт. Пусть. В этот момент я поняла: хуже, чем сейчас, уже не будет. Он может убить меня. И это будет избавлением.

Но его рука опустилась.

— Ты… ты сошла с ума, — прошептал он. — Ты понимаешь, что они с тобой сделают? Хозяин — это… это… я слышал про него. Он жестокий. Он убивает людей за неуважение.

— Ты боишься за меня?

— Я боюсь за себя! — закричал он. — Если они заберут тебя, то с меня спрос уменьшится? Нет! Они будут требовать с меня всё равно! Ты — мой актив, Ирка! Пока ты здесь, я могу торговаться!

Вот оно. Момент истины. Он сказал это вслух. Не постеснялся. Не спрятал.

Он боялся не за меня. Он боялся, что его долг не спишут, даже если меня продадут в рабство. Я была для него не женой. Не человеком. Я была активом. Вещью. Товаром, который можно обменять на время.

— Знаешь, Денис, — сказала я. — Я думала, что хуже, чем ты, не бывает. Я ошибалась. Есть люди, которые хуже. Но ты… ты просто дно. Ты ниже дна. Ты даже не человек.

— Заткнись!

— Не заткнусь. Ты трус. Ты никчёмный, жалкий, пьяный трус, который прячется за спину жены. Ты продал меня за три миллиона. Не деньгами — жизнью. Ты уже продал меня, когда сказал им, что я — твоя собственность. Ты меня никогда не любил. Ты использовал меня.

— Я не…

— Заткнись ты, — сказала я устало. — Собирай вещи. Я хочу, чтобы ты ушёл.

— Куда?

— Не знаю. К своей матери. К своим друзьям. В подвал. В реку. Мне всё равно. Но чтобы через час тебя здесь не было.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Нет, он меня не боялся. Удивление? Да, удивление. Он не ожидал, что я скажу это. Он думал, что я сломалась окончательно. Что буду ползать у его ног и умолять остаться.

— Ты пожалеешь, — сказал он, переходя на угрожающий шёпот. — Ты без меня пропадёшь. Кому ты нужна, старая, больная, без денег, без работы? Кто тебя такую возьмёт?

— Иди, Денис. Иди, пока я не позвонила тем амбалам и не сказала, что ты собрался сбегать в другую область.

Он побледнел. Схватил рюкзак — мой рюкзак, который я купила на последние деньги, когда ещё работала — и начал кидать в него вещи. Футболки, носки, пачку сигарет, зажигалку, старый телефон.

— Я вернусь, — сказал он у двери. — И ты будешь умолять меня остаться. Будешь на коленях ползать, как собачонка.

— Не буду.

Он вышел. Дверь за ним осталась открытой, и из подъезда потянуло сквозняком — запахом мусора, сырости и свободы.

* * *

Я осталась одна.

В пустой, разграбленной квартире. С открытой дверью, в которую мог зайти кто угодно — сосед, бомж, тот самый цепляющий с золотой цепью. С запахом чужих людей — табака, кожи и металла. С запахом страха, который Денис оставил после себя, как липкий след.

Я прошла на кухню, взяла кружку с душицей. Она была тёплой — солнце нагрело керамику через окно. Я прижала кружку к груди, села на пол, прислонилась спиной к холодной стене.

И стала ждать.

Чего? Я не знала. Смерти? Спасителя? Чуда? Может быть, просто того, что дверь закроется сама собой, и я смогу притвориться, что ничего не случилось.

Я ждала, что жизнь изменится. Потому что хуже уже не могло быть.

Я ошиблась. Могло.

Через час позвонил телефон.

Номер незнакомый. Я долго смотрела на экран, на мигающие цифры, а потом взяла трубку. Мой голос прозвучал чужим — хриплым, уставшим, старым.

— Ирина? — голос, вежливый, спокойный, без намёка на угрозу. — Вы жена Дениса?

— Да. Бывшая, — добавила я почему-то. И сама удивилась этому слову.

— С вами хочет поговорить наш хозяин. Он будет завтра. В десять утра. Ждите.

— Где?

— Дома. Он приедет сам. Будьте готовы.

— К чему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— К разговору. Он не любит ждать. И не любит, когда ему врут. Скажете правду — может быть, отпустит.

Трубку положили. Я смотрела на экран телефона, на разбитое стекло, на свои дрожащие пальцы, и понимала: завтра решится моя судьба. Не через год. Не через месяц. Завтра в десять утра.

* * *

Всю ночь я не спала.

Сидела на кухне, пила горячую воду из кружки с душицей, перебирала в голове варианты. Сто двадцать вариантов. Все — плохие.

Сбежать? Куда? Денег нет. Документов — только паспорт, который я храню в бюстгальтере, потому что Денис однажды пытался его продать, и с тех пор я сплю с паспортом на груди. Телефон — старый, с разбитым экраном. Зарядка — на последнем проценте, а розетка еле держится.

Вызвать полицию? И что сказать? «Мне угрожают бандиты, потому что муж должен им три миллиона»? Полиция приедет, может быть, даже составит протокол. А потом уедет. А бандиты вернутся. И будет хуже. Намного хуже.

Попросить помощи у соседей? Тётя Зина — старая, больная, у неё