Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Ты старался для себя, — сказала я. — Всегда. Даже когда мы встречались — ты не меня любил. Ты любил, как я на тебя смотрю. Как я тобой восхищаюсь. А когда восхищение прошло, ты начал меня бить. Потому что не знал других способов удержать.

Ветров смотрел на меня с интересом. Как будто я была не женщиной в дешёвом платье, а задачей, которую он никак не мог решить. Его пальцы барабанили по столу — тихо, ритмично. Единственное проявление нетерпения, которое я от него видела.

— Денис Сергеевич, — сказал он, — вы предлагаете мне вашу жену в качестве оплаты долга. Это интересное предложение. — Он сделал паузу, снял очки, положил их на стол. — Но я должен проверить качество товара.

* * *

Он встал.

Медленно. Плавно. Как хищник, который не торопится, потому что уверен в своей силе. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, чистая кожа, дорогие часы. Руки, которые, наверное, держали оружие. Руки, которые, наверное, убивали. Но сейчас они просто висели вдоль тела — расслабленно, не угрожающе.

Он подошёл ко мне. Я почувствовала его запах — бергамот, кожа, табак. И запах власти — он тоже пахнет, знаете? Остро, тревожно, как грозовой воздух перед ударом молнии. Мне хотелось вжаться в стул, убежать, спрятаться. Но я сидела прямо. Потому что если бы я сейчас сломалась, то проиграла бы окончательно.

— Встаньте, — сказал он.

Я встала. Кружка с душицей осталась на стуле. Я почувствовала, как дрожат колени, и заставила их замереть.

Он прошёл вокруг меня, как вокруг скульптуры. Я чувствовала его взгляд — на своих плечах, на спине, на руках. Мне хотелось скрестить руки на груди, спрятаться, закрыться. Но я стояла прямо, опустив руки по швам. Как солдат. Как человек, которому нечего терять.

— Повернитесь, — сказал он.

Я повернулась.

Он остановился напротив, посмотрел мне в глаза. С близкого расстояния я увидела, что его глаза не просто серые. В них есть золотые искры — крошечные, едва заметные. И морщинки в уголках — не от смеха, скорее от напряжения. Он часто щурится. Привычка человека, который много читает при плохом свете? Или который целится?

— Ваш муж оценил вас в три миллиона, — сказал он. — Дешево, Ирина. Очень дешево.

— Я не оцениваю себя в деньгах, — ответила я.

— А в чем вы себя оцениваете?

Я задумалась. Вопрос был не праздным. Он проверял меня — не тело, а характер. Не послушание, а стержень.

— Не знаю, — честно сказала я. — В самоуважении. В свободе. В праве выбора.

— Выбора у вас нет, — сказал он. — Но самоуважение… это можно сохранить. Если захотеть.

Он вернулся за стол, сел. Достал из ящика новую папку, положил перед собой.

— Денис Сергеевич, ваше предложение принято. Но не полностью. — Он открыл папку, достал лист бумаги. — Ваша жена переезжает ко мне. Она будет жить в моём доме, есть мою еду, носить мою одежду. Она станет моей гостьей. А вы, Денис Сергеевич, останетесь должны. Но сумма уменьшится. Ровно на три миллиона.

— А остальное? — спросил Денис. В его голосе появилась надежда. Жалкая, противная надежда.

— Остальное вы отработаете. Или отдадите. — Ветров посмотрел на него поверх очков. — У вас есть месяц.

— А если я не отдам?

— Тогда я найду вас. И вы пожалеете, что родились на свет.

Ветров кивнул охраннику. Тот поднял Дениса с колен — рывком, за шиворот, как нашкодившего котёнка.

— Уведите его. И запомните адрес. Через месяц мы повторим визит.

Дениса выволокли из кабинета. На пороге он обернулся, посмотрел на меня. В его глазах — смесь страха, надежды и чего-то ещё, что я не могла разобрать.

— Ирка, прости, — сказал он. — Я люблю тебя.

Я смотрела на него и не верила. Не верила ни одному слову.

— Ты не умеешь любить, — ответила я. — Ты умеешь только брать. И пользоваться. И предавать. Иди, Денис. Иди, пока я не попросила их оставить тебя здесь.

Он открыл рот, хотел что-то сказать, но охранник дёрнул его за плечо, и дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

* * *

Ветров сидел за столом, смотрел на меня, и молчал. Я стояла посреди кабинета, сжимая кружку с душицей, и тоже молчала.

Тишина затягивалась. Я слышала, как тикают часы. Как за окном шуршит гравий — кто-то прошёл. Как где-то далеко лает собака.

— Вы злитесь на него? — спросил он наконец.

— Нет. — Я покачала головой. — Уже нет. Я перестала злиться год назад. А потом перестала жалеть. А потом перестала чувствовать что-либо вообще.

— И сейчас?

— Сейчас — пустота.

— Это пройдёт, — сказал он. — Пустота заполняется. Либо любовью, либо ненавистью. Выбирать вам.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на сад. За окном темнело. Фонари ещё не зажгли, и сад казался бездонным, чёрным, полным тайн.

— Ваша кружка, — сказал он, не оборачиваясь. — Что на ней написано?

— «Будь сильной».

— Это вам кто-то подарил?

— Бабушка. Она умерла.

— Вы были к ней привязаны?

— Очень. — Я сжала кружку сильнее. — Она заменила мне мать. Мама работала с утра до ночи, я росла с бабушкой. Она научила меня всему: готовить, рисовать, не бояться темноты. И любить травы.

— Она учила вас быть сильной?

— Да. Говорила: «Иришка, жизнь будет бить. Но ты не падай. Падать легко. Трудно вставать».

— И чему ещё?

Я задумалась.

— Любить травы. Душицу. Она говорила, что душица защищает от злых духов и лечит душевные раны. — Я поднесла кружку к лицу, вдохнула запах. Керамика хранила его годами. — Что дом, где пахнет душицей, — счастливый дом.

Ветров повернулся. В его глазах мелькнуло что-то — воспоминание? Боль? Я не знала. Но на секунду маска спала, и я увидела человека. Уставшего. Одинокого. Того, кто тоже когда-то верил в чудеса.

— Моя мать тоже собирала травы, — сказал он. — Она умерла, когда я был маленьким. Я плохо помню её. Только запах. Она пахла летом. И душицей.

Он замолчал. И в этой тишине я впервые увидела в нём не монстра, не деспота, не хозяина, а человека. Со шрамами. С болью. С прошлым, которое не отпускает.

— Вы останетесь здесь, — сказал он уже другим голосом — жёстким, деловым. Маска вернулась на место. — Вам выделят комнату на втором этаже, первая дверь направо. Охрана будет сопровождать вас, если вы захотите выйти за пределы дома. Внутри вы свободны. Еда — три раза в день, в столовой. Если захотите чего-то особенного — скажете повару.

— А если я захочу уйти? — спросила я.

— Не захотите.

— Почему вы так уверены?

— Потому что бежать некуда. И незачем. — Он подошёл ко мне,