Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Я… я просто гуляла, — сказала я.

— Гуляйте, — он кивнул на сад. — Территория большая. А за калитку не надо. Там охрана, собаки. И хозяин не любит, когда его гости пытаются уйти без спроса.

— Я не пыталась уйти.

— Конечно, — он усмехнулся. — Я доложу хозяину, что вы интересуетесь ландшафтным дизайном.

Он развернулся и ушёл.

А я осталась стоять у запертой калитки, сжимая в кармане паспорт, и понимать, что побег не удался.

Я смотрела на замок, и в голову лезли дурацкие мысли. А если бы я сбежала? Куда бы я пошла? У меня нет денег, нет друзей, нет работы. Меня бы быстро нашли. Не Ветров — другие. Те, кто злее. Те, кто не предложит чистую постель и шёлковое бельё.

Может быть, Ветров был прав. Может быть, его клетка — не самая страшная.

Но от этого не легче.

* * *

Вечером меня позвали в кабинет.

Ветров сидел за столом, перед ним — коньяк, янтарный, в толстостенном бокале.

— Садись, — сказал он.

Я села.

— Мой человек сказал, что ты интересовалась калиткой в саду.

— Я гуляла.

— Не ври, Ирина. Ты пыталась сбежать.

— Допустим. И что?

Он отпил коньяк, поставил бокал.

— Я же сказал: не сбегай. Это плохо кончится.

— Для меня или для вас?

— Для всех. Ты не представляешь, что ждёт женщину без денег, без документов, без крыши над головой в этом городе. Я тебя нашёл за день. Другие найдут за час. И они не будут такими вежливыми, как я.

— Вы называете это вежливостью? — я не сдержалась. — Держать меня взаперти, угрожать, шантажировать?

— Я называю это защитой, — спокойно ответил он. — Твой муж — трус. Он не вернёт деньги. И когда он сбежит окончательно, кредиторы придут за тобой. Не я — другие. Более жестокие. Более страшные. Я хотя бы предлагаю тебе выбор.

— Какой выбор? Остаться здесь? Стать вашей игрушкой?

— Стать моей гостьей, — поправил он. — Я уже сказал: я не трону тебя, пока ты сама не захочешь. И ты не захочешь, пока будешь бояться. А ты боишься. Я вижу.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врёшь, — он усмехнулся. — Но это хорошая ложь. Она говорит о том, что ты не сдалась.

Он встал, подошёл ко мне. Я не отодвинулась.

— Ты пойдёшь сама, Ирина. Или тебя вынесут ногами вперёд. Разница есть?

— Вы не посмеете.

— Посмею. Ты не знаешь меня. Ты видела только верхушку. Я могу быть добрым, но могу быть и жестоким. Не испытывай моё терпение.

Он наклонился, и я почувствовала его дыхание — коньяк, табак, бергамот.

— Ты останешься здесь. На неделю. Месяц. На год. Сколько потребуется. А когда твой муж вернёт долг — ты уйдёшь. Но не раньше.

— А если он не вернёт?

— Тогда ты останешься навсегда. И, может быть, сама захочешь остаться.

Он выпрямился, отошёл к окну.

— Иди. Отдыхай. Завтра будет новый день.

Я встала, направилась к двери.

— Ирина, — окликнул он.

Я обернулась.

— Калитка теперь будет открыта. Но охрана будет следить. Если ты попытаешься сбежать — тебя поймают. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая клетка. Не золотая — железная.

Он не угрожал. Он констатировал факт.

Я вышла из кабинета с пустыми руками и с тяжёлым сердцем.

* * *

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на сад, освещённый луной, и думала.

Я вхожу в логово зверя, но почему моё сердце стучит не только от страха?

Этот вопрос мучил меня больше, чем всё остальное. Я должна была ненавидеть Ветрова. Он купил меня. Он держит меня взаперти. Он угрожает. Он — монстр.

Но почему тогда, когда он смотрит на меня, я не чувствую отвращения? Почему его голос — низкий, спокойный — успокаивает, а не пугает? Почему я ловлю себя на том, что жду его появления?

Я вспомнила Дениса. Когда он смотрел на меня, я чувствовала только страх и брезгливость. Его прикосновения были липкими, пьяными, унизительными. А Ветров… Ветров прикасается так, будто я — драгоценность. Осторожно, но уверенно. Как будто боится сломать.

Может быть, я сошла с ума. Может быть, это синдром Стокгольма — любовь к похитителю. Я читала о таком. Жертвы начинают симпатизировать тем, кто держит их в заложниках.

Но Ветров не похищал меня. Я пришла сама. Я позвонила. Я села в машину.

Значит, я не жертва. Я — соучастница.

И это было страшнее всего.

Я вспомнила его пальцы на своём подбородке. Сухие, тёплые, уверенные. Он мог бы сжать, сделать больно, оставить синяк. Но он не сделал. Он просто держал, смотрел, изучал.

Он смотрит на меня, как на человека. Не как на вещь. Не как на рабыню. Как на женщину.

Я прижала ладони к щекам. Они были горячими.

— Ты с ума сошла, Ирина, — прошептала я. — Он твой враг. Он держит тебя взаперти. Он…

Но он не ударил.

Вот это было самым важным. За три года я привыкла к тому, что любой мужчина может ударить. Денис бил. Его дружки били. Даже тётя Зина иногда замахивалась, когда я проходила мимо.

А Ветров — нет. Он стоял в двух сантиметрах, сжимал моё лицо, и я не боялась, что он ударит.

Я боялась другого. Я боялась, что он не ударит. Что он будет добрым. Что он сломает меня не силой, а заботой.

Потому что если он окажется добрым — я пропала. Я влюблюсь. А влюбиться в деспота — это смертельный номер.

Я достала из кармана веточку душицы — ту самую, что сорвала утром. Она уже начала вянуть, но запах оставался — горький, пряный, живой. Я поднесла её к носу, закрыла глаза.

— Бабушка, — прошептала я, — что мне делать?

Бабушка молчала. Она всегда молчала, когда я спрашивала. Может быть, потому что ответы уже были во мне — я просто боялась их услышать.

— Не смей, — сказала я себе. — Не смей.

Но сердце стучало. И не только от страха.

Я достала телефон — старый, с разбитым экраном. На нём ещё оставалось немного заряда. Я посмотрела на список контактов. Пусто. Подруги удалили меня из своих жизней. Коллеги забыли. Мама умерла.

Мне некому было позвонить. Не у кого попросить помощи.

Я была одна. И в этом одиночестве был странный покой. Я сама решала, что делать. Сама выбирала, кому верить. Сама отвечала за свою жизнь.

Впервые за три года.

Я убрала телефон, легла на спину, уставилась в потолок. Там, на лепнине, я разглядела узор — виноградные