Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

Или мог? Я не знала. Я ничего не знала об Андрее Ветрове.

Но я хотела узнать.

Это желание было опасным. Я понимала это. И ничего не могла с собой поделать.

* * *

На следующий день я проснулась от запаха душицы.

Кто-то снова поменял веточки в вазе. Свежие, пахнущие летом и свободой.

Я встала, подошла к окну. В саду, у самой стены, стоял Ветров. Он смотрел на небо, курил и не двигался.

Неподвижный, как ветряк в безветренный день.

Я смотрела на него и не понимала, что чувствую.

Страх? Да.

Интерес? Тоже да.

Что-то ещё? То, чему я боялась дать имя.

— Кто ты, Андрей Ветров? — прошептала я. — Зверь или человек? И кем ты сделаешь меня?

Он не услышал. Или сделал вид.

Но в тот момент, когда я отвернулась от окна, мне показалось, что он посмотрел вверх. На моё окно. И улыбнулся.

Или просто показалось?

Я не знала. И, может быть, не хотела знать.

Потому что если он улыбнулся — значит, он видел меня. Значит, он думал обо мне. Значит, я была не просто залогом.

А если я не просто залог — то кто?

Ответа не было. Но я чувствовала: он придёт. Не завтра. Не через неделю. Но когда-нибудь.

И тогда всё изменится.

Глава 5

Первые три дня в доме Ветрова прошли как под наркозом.

Я просыпалась, завтракала одна — Ветров уезжал рано утром, возвращался поздно вечером, — потом бродила по дому, рассматривала картины, трогала мебель, пыталась понять, в какой мир меня закинуло.

Это был другой мир.

Я ходила по комнатам, и каждая деталь кричала о деньгах. Не о пошлой роскоши — не было золотых унитазов и хрустальных люстр, — а о настоящем, старом, въевшемся в стены богатстве. Паркет из карельской берёзы. Лепнина на потолках ручной работы. Камин из чёрного мрамора, в котором никогда не горел огонь — просто потому, что это было красиво.

Я как дизайнер не могла не оценить. Это был дом человека со вкусом. Человека, который знал, что такое красота, и не боялся за неё платить.

Но это был также дом без души.

Я не находила здесь следов жизни. Ни одной семейной фотографии, ни одной детской игрушки, ни одной безделушки, которая говорила бы о прошлом. Даже книги в кабинете — дорогие, в кожаных переплётах — стояли идеально ровными рядами, будто их никогда не читали.

— Здесь никто не живёт, — сказала я вслух, стоя посреди гостиной.

— Живёт, — раздался голос сзади.

Я вздрогнула. Шрам — я уже знала, что его зовут Лось — стоял в дверях, скрестив руки на груди.

— Хозяин живёт здесь десять лет, — сказал он. — Просто он не любит беспорядка.

— А вы? Вы давно на него работаете?

— Пять лет.

— И он всегда такой… — я запнулась, подбирая слово, — закрытый?

Лось усмехнулся. Шрам на его щеке изогнулся.

— Хозяин — это хозяин. Я не обсуждаю его привычки.

— А что, у вас тут не принято говорить о нём?

— Принято, — он помолчал. — Только не с теми, кто может уйти. А вы, Ирина Сергеевна, пока ещё не своя. Вы — гостья. Гости приходят и уходят. А хозяин остаётся.

Он развернулся и ушёл, оставив меня одну в огромной гостиной с камином, в котором никогда не горел огонь.

На четвёртое утро Ветров не уехал.

Я спустилась к завтраку, ожидая увидеть пустой стол — и замерла. Он сидел на своём обычном месте, перед ним дымилась чашка кофе, и он читал какую-то бумагу, не поднимая глаз.

— Доброе утро, — сказала я осторожно.

— Садись, — ответил он, не отрываясь от чтения.

Я села напротив. Горничная поставила передо мной тарелку с омлетом и свежевыжатый апельсиновый сок — такой яркий, что у меня заныли зубы. Я не пила свежевыжатый сок три года.

— Ты сегодня спокойнее, — заметил Ветров, наконец поднимая глаза. — Привыкла?

— Не знаю. Наверное.

— Это хорошо. Привычка — это первый шаг к принятию.

— Принятию чего?

— Своей новой жизни.

Он отложил бумагу, отпил кофе. Я смотрела, как его пальцы — длинные, сильные, с коротко стрижеными ногтями — обхватывают чашку. Это были руки пианиста. Или хирурга. Или убийцы. Я не знала.

— Ты рисовала? — спросил он.

— Немного. Эскизы.

— Покажи.

Я удивилась. Он не проявлял интереса к моему творчеству раньше.

— Они не очень хорошие. Я давно не практиковалась.

— Покажи, — повторил он.

Я сходила в комнату, принесла несколько листов — наброски сада, интерьеров, которые я видела в доме. Он разложил их на столе, рассматривал молча, долго.

— Ты чувствуешь пространство, — сказал он наконец. — Это редкость. Большинство людей просто заполняют пустоту вещами. А ты видишь, как должно быть.

— Я училась этому пять лет.

— Значит, не зря.

Он сложил рисунки в стопку, вернул мне.

— Ты можешь рисовать всё, что захочешь. Но я прошу об одном: не рисуй меня.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы меня изучали. А ты, Ирина, изучаешь. Я вижу.

Он встал, вышел из-за стола, и я осталась с его словами, которые почему-то обожгли.

Он боится, что я его увижу. Настоящего. Без брони.

Ветров не прикасался ко мне.

Это было самым странным. Я ждала — каждый вечер, когда он возвращался, я ждала, что он подойдёт, возьмёт за руку, прикажет, потребует. Он ничего не делал.

Он просто смотрел.

Издалека. Из-за стола в столовой, когда я ела. Из кресла в гостиной, когда я читала книгу, найденную на полке. Из окна кабинета, когда я гуляла по саду.

Его взгляд был тяжёлым, как свинец. Я чувствовала его кожей. Он не раздевал меня — нет, это было хуже. Он изучал. Как коллекционер, который рассматривает новую вещь, прежде чем решить, стоит ли она места на полке.

— Зачем вы смотрите на меня? — спросила я однажды за ужином.

Он поднял глаза от тарелки.

— Ты в моём доме. Я имею право смотреть.

— Вы смотрите так, будто я экспонат.

— Ты и есть экспонат, — спокойно сказал он. — Редкий. Я не каждый день встречаю женщин, которые не плачут, не просят и не пытаются соблазнить.

— Может быть, я просто устала.

— Может быть. Но усталость проходит. А характер — нет.

Он отодвинул тарелку, встал.

— Завтра я уеду по делам. Вернусь поздно. Не жди меня.

— Я и не жду, — сказала я.

Он усмехнулся — той же кривой усмешкой, которую я уже начала узнавать