Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

А я осталась сидеть перед пустой тарелкой и чувствовать, как что-то внутри меня сжимается от обиды.

Он уходит. Не остаётся. Не пытается. Может быть, я ему не нужна? Может быть, вся эта сделка — просто бизнес, а я — никчёмный актив, который можно забыть в кладовой?

Почему меня это задевает? Я должна радоваться. Он не трогает меня. Он оставляет в покое. Я могу жить, есть, спать, рисовать — мне принесли бумагу и карандаши, как он и обещал.

Но почему тогда по ночам я лежу без сна и прислушиваюсь к шагам в коридоре? Почему моё сердце пропускает удар, когда я слышу звук его машины? Почему я ловлю себя на том, что жду его возвращения?

— Ты сходишь с ума, Ирина, — прошептала я в подушку. — Он твой враг. Он держит тебя взаперти. Ты должна ненавидеть его.

Но я не ненавидела. И это было страшнее всего.

Я слышала о Стокгольмском синдроме. О том, как заложники начинают симпатизировать похитителям. Может быть, это оно? Может быть, моя психика ломается, и страх превращается в нечто другое?

А может быть — и это было страшнее — я впервые за три года почувствовала, что меня видят. Не как функцию, не как мебель, не как грушу для битья. А как человека.

И это опьяняло сильнее любого вина.

На пятый день я решила исследовать сад.

Я вышла через французские окна гостиной, босиком — трава была холодной и влажной после утреннего дождя. Лось шёл за мной в десяти метрах, не мешая, но и не исчезая.

Сад был огромным. Старые яблони, кусты сирени, дорожки, посыпанные гравием, маленький пруд с кувшинками и фонтан, который не работал — вода застыла в медных трубах, как замёрзшее время.

Я брела без цели, вдыхала запахи, пыталась понять, где я нахожусь. Город остался далеко — здесь было тихо, только птицы пели и ветер шумел в кронах.

И вдруг я остановилась.

Запах. Резкий, горьковатый, пряный. Такой знакомый, что у меня перехватило дыхание.

Душица.

Я свернула за угол дома, за старую яблоню, и увидела её. Заросли. Целые заросли дикой душицы, растущей прямо из гравия, между камней, наперекор всему. Серая, невзрачная, но живучая.

Я опустилась на колени, провела рукой по листьям. Они были шершавыми, тёплыми от солнца. Я сорвала веточку, поднесла к носу, закрыла глаза.

Мама.

Мама собирала душицу каждое лето. Она говорила, что это трава от ста болезней. Заваривала чай, когда у меня болел живот. Добавляла в ванну, когда я простужалась. Сушила пучки на чердаке, и весь дом пах ею — горько, сладко, надёжно.

— Душица лечит душу, Иришка, — говорила она. — Потому что она помнит, откуда мы пришли. От земли. От корней.

Мама умерла три года назад. Я не была на её похоронах — Денис не дал денег на билет. Я не попрощалась. Я даже не плакала — потому что Денис сказал, что слёзы — это слабость, а слабых он не любит.

Я зажала веточку в кулаке и заплакала. Впервые за три года — по-настоящему, навзрыд, как ребёнок. Слёзы текли по щекам, смешивались с грязью от земли, и я не вытирала их.

Я сидела на коленях в гравии, рыдала, и мне было всё равно, кто меня видит. Всё равно, что подумает охрана. Всё равно, что Ветров узнает. Я выплакивала три года унижений, три года страха, три года потери себя.

— Ирина.

Голос раздался сзади. Я не обернулась. Я знала, кто это.

— Не смотрите на меня, — сказала я сквозь слёзы. — Пожалуйста.

— Почему ты плачешь?

— Потому что я вспомнила маму.

Он молчал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Он стоял в двух метрах, не приближаясь, но и не уходя.

— Твоя мама собирала душицу? — спросил он.

— Да.

— Моя тоже.

Я наконец подняла голову. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — в этих серых, тяжёлых глазах — я увидела что-то. Боль? Понимание? Тоску?

— Моя мать умерла, когда мне было десять, — сказал он. — Она собирала травы. Душицу, зверобой, ромашку. Я помню её руки — вечно зелёные от сока. И запах. Весь дом пах душицей.

— Вы по ней скучаете? — спросила я.

— Каждый день.

Он подошёл ближе, опустился на корточки рядом со мной. Я чувствовала его запах — дорогой одеколон, табак, кожа. И ещё что-то — горькое, пряное, живое.

— Ты пахнешь не так, как другие, — сказал он.

— Чем?

— Домом. Тобой пахнет домом.

Он протянул руку, коснулся моих волос — легко, почти невесомо — и убрал прядь с лица.

— Не плачь, — сказал он. — Твоя мама не хотела бы, чтобы ты плакала.

— Откуда вы знаете?

— Потому что матери не хотят, чтобы их дети страдали. Даже мёртвые.

Он встал, резко развернулся и ушёл. Быстро, почти бегом. Я смотрела ему вслед, и не понимала, что только что произошло.

Он был близко. Он был почти нежным. А потом — исчез.

Как ветер. Как душица. Как память, которая приходит и уходит без спроса.

В тот же вечер я нашла библиотеку.

Она была на втором этаже, за неприметной дверью, которую я раньше не замечала. Комната оказалась маленькой, уютной — в отличие от парадных залов, здесь пахло пылью, старыми страницами и чем-то ещё, неуловимым.

Я провела пальцем по корешкам. Классика, детективы, несколько книг по архитектуре — и вдруг, в самом дальнем углу, на нижней полке, я увидела её.

«Травник. Полное руководство по лекарственным растениям».

Старая книга, в потрёпанном переплёте, с пожелтевшими страницами. Я открыла её наугад и ахнула. Душица. Целая глава, с рисунками, с описаниями, с рецептами.

«Душица обыкновенная (Origanum vulgare) — многолетнее травянистое растение. Используется при нервных расстройствах, бессоннице, женских болезнях. Считается, что душица защищает от злых духов и приносит покой в дом».

Я прижала книгу к груди. Кто-то — может быть, его мать — читал эту книгу. Делал пометки на полях карандашом — тонким, выцветшим. Я нашла заметку на странице о душице: «Для Андрюши. От бессонницы».

Андрюша. Ветров был чьим-то Андрюшей. У него было имя, детство, мать, которая заваривала ему чай от бессонницы.

Я села в кресло, прямо на полу, и принялась читать. Не о травах — о нём. О том, кем он был до того, как стал Ветряком.

Это было опасным знанием. Но я не могла оторваться.

В ту ночь я не спала.

Сидела на подоконнике, сжимая