Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Я хочу свободы.

— Свободы от чего? От меня? Я не держу тебя взаперти. Ты можешь уйти в любую минуту.

— Могу? — я не поверила своим ушам.

— Можешь. Дверь открыта. Охрана не стреляет без предупреждения. Уходи, если хочешь.

Я встала. Сделала шаг к двери. Остановилась.

А куда я пойду? У меня нет денег даже на такси. Документов — только паспорт. Телефон разряжен, зарядки нет. Я не знаю, как добраться до города отсюда — дорога петляет по лесу, километров двадцать. И даже если я дойду — что дальше? Ночлег на вокзале? Попрошайничество?

Я вернулась на стул.

— Не уходишь? — спросил Ветров.

— Не сегодня.

— Умное решение.

Он встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной. Я смотрела на его широкие плечи, на напряжённую спину — и вдруг поняла, что он тоже боится. Не меня. Себя. Того, что может сделать, если я действительно уйду.

— Почему ты не просишь денег на побег? — спросил он.

Я замерла.

— Что?

— Ты могла бы попросить. Сказать: «Андрей, дай мне денег, я уеду, и ты меня больше не увидишь». Я бы дал. Я не держусь за деньги.

— Вы бы дали?

— Да. Сколько нужно? Десять тысяч? Пятьдесят? Сто? Я бы дал. И ты ушла бы. Навсегда.

— Почему вы не предлагаете?

— Потому что ты не просишь. Ты хочешь взять сама. Украсть. Вырвать. Заслужить. Но не попросить.

Он повернулся ко мне. В его глазах не было насмешки. Только интерес — холодный, изучающий, как у учёного, который смотрит на подопытное животное. Но в этом интересе было что-то ещё. Живое. Человеческое.

— Почему, Ирина?

Я молчала. Потому что он был прав. Я не просила. Я не умела просить. Денис научил меня, что просьбы — это слабость. Что если ты просишь — ты даёшь власть над собой. А я больше никогда не хотела давать власть никому.

Я вспомнила себя три года назад. Молодую, красивую, успешную. Я просила Дениса не пить. Просила вернуться домой. Просила не бить. Просила, стоя на коленях, цепляясь за его штаны, пока он вырывался и уходил в ночь.

Больше никогда.

— Я не прошу, — сказала я. — Я забираю то, что мне нужно.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Один. Два. Три. Десять. Двадцать.

И вдруг он рассмеялся.

Не усмехнулся. Не криво улыбнулся. А рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Смех был низким, раскатистым, как гром вдалеке. Я никогда не слышала, чтобы он смеялся. За эти две недели — ни разу. Он был всегда серьёзным, собранным, холодным. А сейчас — смеялся.

Я смотрела на него и не верила своим глазам. Смех менял его лицо. Оно становилось моложе, теплее, человечнее. Исчезала маска — та самая, которую он носил, как броню. Оставался просто мужчина. Уставший. Одинокий. Живой.

— Ты… — он вытер глаза, пытаясь успокоиться. — Ты невероятная, Ирина. Я думал, ты сломалась. Думал, что ты — очередная жертва, которая будет плакать и просить. А ты… ты забираешь. Сама. Без спроса.

— Это плохо?

— Это хорошо. Это очень хорошо.

Он подошёл ко мне, сел на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. Я видела морщинки у его глаз — от смеха, от солнца, от жизни. Видела родинку на левой скуле, которую раньше не замечала.

— Знаешь, сколько людей просили у меня денег? Тысячи. Они приходят, падают на колени, плачут, клянутся, что вернут. А потом исчезают. И я никогда их не вижу.

— А я не исчезну?

— Ты не просишь. Ты забираешь. Это другое.

Он встал, достал из кармана пачку денег, положил на стол. Пятьдесят тысяч. Целое состояние для меня.

— Возьми. Это не подарок. Это плата.

— За что?

— За то, что ты напомнила мне, каково это — быть живым.

Я смотрела на деньги. Пятьдесят тысяч. Я могла купить билет в любой город. Снять комнату. Начать новую жизнь.

— Я не возьму, — сказала я.

— Почему?

— Потому что если возьму — буду должна. А я не хочу быть должна никому. Ни вам. Ни Денису. Никому.

Он усмехнулся — уже привычной, кривой усмешкой, но в глазах его танцевали искорки.

— Тогда забери. Без спроса. Как ты любишь.

Он вышел из кабинета, оставив меня одну с деньгами на столе.

Я не взяла их.

Я взяла только свой клочок бумаги с адресом, сунула в карман и вышла. Лось ждал в коридоре. Он смотрел на меня странно — с уважением? С удивлением?

— Хозяин в хорошем настроении, — сказал он. — Вы его рассмешили. Я не слышал, чтобы он смеялся, уже года три.

— Я не собиралась его смешить, — сказала я.

— Знаю. Поэтому он и смеялся.

* * *

В ту ночь я снова не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела на сад и думала. Луна была полной, и в её свете деревья казались призрачными, ненастоящими. Как и вся моя жизнь в этом доме.

Он рассмеялся. Не надо мной. Не из-за того, что я сделала что-то глупое. Он рассмеялся потому, что я удивила его. Потому что я не вписалась в его схему.

А какая у него схема? Купить меня, запереть, сломать, использовать?

Но он не использует. Он не прикасается. Он смотрит — и уходит. Он говорит странные вещи — и исчезает. Он смеётся — и оставляет меня одну с этим смехом в голове.

Я взяла веточку душицы с тумбочки — горничная снова поменяла, свежая, пахнущая летом — и поднесла к носу. Запах детства, безопасности, маминых рук.

— Что ты со мной делаешь, Андрей Ветров? — прошептала я. — Почему я не могу тебя ненавидеть?

За стеной послышались шаги. Он ходил по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Я прислушалась. Его шаги были тяжёлыми, но не гневными. Он не метался — он думал. Я представила его: идёт по коридору, засунув руки в карманы, смотрит в пол. О чём он думает? Обо мне? О своей матери? О том, что сказал мне сегодня?

Мы оба были в клетке. Только моя клетка была золотой, а его — железной. И он построил её сам.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Перед глазами стояло его лицо — смеющееся, живое, не каменное. Я поняла, что хочу увидеть его снова. Не Ветряка. Не хозяина. А того, кто смеётся.

Это было опасно. Это было смертельно опасно.

Но я ничего не могла с собой поделать.