Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

не любил супы, говорил, что это «баловство». Я ела медленно, маленькими глотками, наслаждаясь каждым кусочком. И думала о том, как странно устроена жизнь: я сижу за одним столом с бандитом, ем его суп, и мне не страшно. Мне спокойно.

Ветров ел быстро, как голодный зверь — но аккуратно, без хлюпанья. Он не смотрел на меня. Смотрел в тарелку, будто боялся поднять глаза. Я видела, как его руки — сильные, с длинными пальцами — слегка дрожат. Не от страха. От ярости, которая ещё не отпустила.

— Спасибо, — сказал он, когда доел.

— Пожалуйста.

— Ты не обязана была.

— Знаю. Я уже сказала — я сама.

Он отодвинул тарелку, взял чашку с чаем — я заварила, пока он ел — и откинулся на спинку стула. Чай был с душицей. Я добавила её украдкой, когда он не видел. Маленький подарок. Маленькая попытка исцелить.

— Почему ты не плачешь? — спросил он.

— О чём?

— Я накричал на тебя. Я приказал тебе уйти. Ты не послушалась. Я мог ударить — ты не знала, что я не ударю. Но ты не плачешь. Не дрожишь. Не просишь прощения.

— За что просить прощения? Я не сделала ничего плохого.

— Ты ослушалась.

— Я накормила голодного мужчину. Если это преступление — посадите меня в тюрьму.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца.

— Ты странная, — сказал он.

— Это вы странный, — ответила я. — Нормальный человек поблагодарил бы за ужин и спросил, как прошёл день. А вы говорите о тюрьме и наказаниях.

— Нормального человека во мне убили давно, — сказал он. — В детдоме.

Я замерла.

Детдом. Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде или пробках. Но я видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжали чашку. Как побелели костяшки.

— Вы говорили, что ваша мать собирала травы, — сказала я осторожно.

— Говорил. Она умерла, когда мне было десять. Рак. Быстро, за три месяца. Я не успел попрощаться. Отца я не знал — он ушёл, когда мать забеременела. Сказал, что дети ему не нужны.

— И вас отдали в детдом?

— Куда ж ещё? Родственников не было. Мать была сиротой. Я остался один на всём белом свете.

— И вы оттуда… как попали сюда? В этот дом, в этот бизнес?

— Сбежал, — он усмехнулся. — В пятнадцать лет. Меня поймали, вернули. Избили. Посадили в карцер на неделю. Потом снова сбежал. Уже насовсем.

— Сколько вам было?

— Шестнадцать. Я ушёл с одним рюкзаком и двумя сотнями рублей. Ночевал на вокзалах, воровал еду в магазинах. Потом меня заметили. Взяли в дело.

— В какое дело?

— В криминальное, — он посмотрел на меня прямо. — Я стал бандитом, Ирина. Не потому, что хотел. Потому что выживал. А выживать я умел.

— И вы никогда не жалели?

— Жалел. Каждый день. Но жалость — это слабость. А слабых убивают. Я выучил это в детдоме, когда меня впервые избили за то, что я заплакал.

Он замолчал. Я смотрела на его руки — сильные, в мелких шрамах, с обкусанными ногтями. Руки человека, который много дрался. Руки, которые могли убить. Но которые держали веточку душицы так нежно.

— Расскажи мне о своём детстве, — попросил он вдруг. — О настоящем. С бабушкой, с душицей.

* * *

Я рассказала.

О том, как мы жили в маленьком доме на окраине города. О том, как бабушка сушила травы на чердаке, и весь дом пах летом. О том, как она учила меня различать растения: душицу, зверобой, ромашку, чабрец. О том, как я сидела на кухне, смотрела, как она заваривает чай, и чувствовала себя в безопасности.

— Моя мать тоже собирала травы, — сказал он тихо. — Я помню её руки — вечно зелёные от сока. Она пахла так же, как ты. Домом.

— А душицу она собирала?

— Не знаю. Я не помню названий. Я был маленький. Я помню только запах. Тёплый, горьковатый. И чувство, что я любим.

— Вы были любимы, — сказала я. — Она любила вас.

— Да. А потом она умерла, и любовь умерла вместе с ней.

— Нет, — я покачала головой. — Любовь не умирает. Она засыпает. Иногда на годы. Иногда на десятилетия. Но если её разбудить — она возвращается.

— Ты веришь в это?

— Я должна верить. Иначе зачем всё это? Зачем я здесь? Зачем мы говорим сейчас?

Он молчал. Я встала, подошла к подоконнику — там, на блюдце, лежали свежие веточки душицы. Горничная меняла их каждый день, но сегодня я попросила оставить — хотела нарисовать натюрморт. Я взяла одну веточку, вернулась к столу.

— Возьмите, — сказала я, протягивая ему.

— Что это?

— Душица. На память.

— О чём?

— О том, что сегодня вы были не Ветряком. Вы были просто Андреем. Тем, кто не боится спросить. Тем, кто помнит запах маминых рук.

Он взял веточку. Подержал в пальцах, поднёс к носу. Закрыл глаза.

— Пахнет летом, — сказал он.

— Да. И домом.

— У меня нет дома.

— Будет, — сказала я. — Если захотите.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной тяжести — только усталость и что-то ещё, чему я боялась дать имя.

— Останься, — сказал он. — Поешь со мной.

— Я уже поела.

— Посиди. Просто посиди.

Я села. Мы сидели за столом, разделённые тарелками и чашками, и молчали. Но это было не неловкое молчание — другое. Тёплое. Безопасное. Такое, какое бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы понимать друг друга.

Он сжимал в пальцах веточку душицы и смотрел на неё, как на чудо.

— Никто никогда не дарил мне цветы, — сказал он. — Тем более травы.

— Цветы дарят на свиданиях. А травы — тем, кого хотят вылечить.

— Ты хочешь меня вылечить?

— Я хочу, чтобы вы перестали бояться.

— Я не боюсь, — сказал он, но в его голосе не было уверенности.

— Боитесь. Вы боитесь, что если привяжетесь — потеряете. Но если не привяжетесь — вы уже потеряли. Вы потеряли себя, Андрей Ветров. И я не знаю, смогу ли помочь вам найти.

Он встал, подошёл ко мне, взял за подбородок — как тогда, в кабинете. Но сейчас его пальцы были не холодными, а тёплыми. Почти нежными. Я чувствовала его дыхание — горячее, с горчинкой табака и чая.

— Ты опасна, — сказал он. — Ты говоришь то, что думаешь. Ты не боишься меня. Ты смотришь на меня так, будто я человек.

— Вы человек, — сказала я.

— Я забыл, каково это.

— Напомнить?

Он замер. Я видела, как борются в нём желание приблизиться и страх сделать это.