Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

Но был один номер.

Я набрала его по памяти — единственный, который я помнила наизусть, кроме Денисова. Номер моей бывшей начальницы, Светланы Петровны. Она была ко мне добра. Когда Денис впервые пришёл пьяным в офис и устроил скандал, Светлана Петровна не уволила меня — дала второй шанс. Когда я пропадала на неделю из-за его запоев, она прикрывала меня перед руководством. Может быть, она поможет и сейчас.

Пальцы дрожали, когда я набирала номер. Диск крутился медленно, мучительно, как будто отсчитывал секунды до конца моей надежды.

— Алло? — голос в трубке был сонным, недовольным. Я узнала его сразу — чуть хрипловатый, с лёгкой картавостью, которую Светлана Петровна так и не исправила за шестьдесят лет.

— Светлана Петровна, это Ирина. Ирина Громова.

Пауза. Долгая, тяжёлая пауза. Я слышала её дыхание — сначала ровное, потом прерывистое.

— Ирина? — голос потеплел, но в нём появилась настороженность. — Боже мой, сколько лет. Ты где пропадала? Мы тебя искали, звонили… Я думала, ты уехала из города.

— Я… я в сложной ситуации. Мне нужна помощь.

— Какая? Говори.

Я закрыла глаза. Слова не шли. Как объяснить человеку, который помнил меня успешной, уверенной, живой, что я превратилась в тень? Что меня продали за долги? Что я живу в доме у бандита?

— Мне нужно… — я запнулась, подбирая слова, — мне нужно уехать из города. Но у меня нет денег. И документов — только паспорт. Вы не могли бы…

— Ирина, — голос Светланы Петровны стал осторожным, как будто она разговаривала с душевнобольной, — ты от Дениса сбежала?

— Да.

— Он тебя ищет?

— Не он. Другие.

Пауза. Я слышала, как она дышит — тяжело, с присвистом. У неё была астма, я помнила. Она всегда задыхалась, когда волновалась.

— Ирочка, я бы рада помочь, но… — она запнулась, и я уже знала, что она скажет дальше. Я слышала этот тон тысячу раз. Тон человека, который хочет помочь, но не может. Или не хочет. Или боится. — У меня сейчас самой проблемы. Бизнес рухнул, мужа сократили, мы сами перебиваемся. Я не могу…

— Понимаю, — сказала я. Голос не дрогнул. Я научилась не показывать боль. — Извините, что побеспокоила.

— Ты держись, — сказала она, и в её голосе появилось что-то похожее на искренность. Или на облегчение — оттого, что разговор закончился. — Может быть, в центр помощи обратишься? Есть кризисные центры для женщин…

— Спасибо. Я подумаю.

— Ирочка, ты только…

Я положила трубку.

Никто не поможет. Никогда не помогал. И не поможет.

Я стояла посреди кабинета, сжимая трубку, и смотрела на чёрный аппарат. Он казался мне теперь не телефоном, а памятником моей наивности. Зачем я позвонила? Зачем поверила, что есть кто-то, кому я не безразлична?

Ты одна, Ирина. Всегда была одна. И всегда будешь.

Я вытерла глаза — сухие, я не плакала, я разучилась плакать, — и вдруг вспомнила, что на столе у Ветрова лежала бумага. Чистые листы, дорогие, с водяными знаками. Я взяла один, нашла ручку.

Надо было действовать. Не жалеть себя. Не надеяться на чужих людей.

Я набрала ещё один номер — информационной службы. Узнала адрес кризисного центра. Записала на листке: улица, дом, телефон. Спрятала бумажку в карман.

— Ирина Сергеевна, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Лось стоял в дверях, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня без злости, но и без жалости. Просто констатировал факт.

— Вы закончили?

— Да, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Хозяин будет недоволен.

— Почему? Он же разрешил звонить.

— Он разрешил. Но не разрешал писать.

Он кивнул на мою руку, которая лежала в кармане. Я похолодела. Значит, он видел. Видел, как я взяла бумагу. Видел, как я писала. Видел всё.

— Я не писала, — сказала я, но это прозвучало жалко даже для меня.

— Вы взяли бумагу со стола хозяина. Это запрещено.

— Я…

— Пойдёмте, — он взял меня за локоть. Не больно, но крепко, так, что я не могла вырваться. — Хозяин хочет с вами поговорить.

— Он же уехал.

— Я ему позвонил. Он возвращается.

* * *

Ветров вернулся через час.

Я сидела в его кабинете, на том же стуле, что и в первый раз. Лось стоял у двери, сложив руки на груди. Я сжимала в кулаке клочок бумаги с адресом — не отдала, хотя Лось требовал. Это было моим маленьким восстанием. Моим «нет». Пусть знают, что я не сдаюсь до конца.

Час ожидания был хуже, чем любой допрос. Я смотрела на часы на стене — маятниковые, старые, с боем. Они тикали громко, насмешливо: тик-так, тик-так, попалась, попалась. Я прокручивала в голове сценарии. Он будет кричать? Угрожать? Ударит? Прикажет запереть меня в подвале?

Но почему-то я не боялась.

Странно. Я должна была трястись от страха. Но внутри была только пустота — и где-то на дне этой пустоты тлел маленький, злой огонёк. Я сделала это. Я нарушила правило. И пусть теперь знает, что я не марионетка.

Когда дверь открылась, я выпрямилась. Ветров вошёл не спеша. На нём был тот же костюм, что утром — тёмно-синий, дорогой, — но галстук был ослаблен, а верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени. Я вдруг заметила, что он похудел за эти дни — или мне показалось?

— Можете идти, — сказал он Лосю, не глядя на него.

Лось вышел, закрыл дверь. Мы остались вдвоём.

Ветров не спешил. Он снял пиджак, повесил на спинку стула. Снял часы — массивные, дорогие — положил на стол. Потёр запястье, там, где остался след от ремешка. Прошёл к окну, постоял, глядя в сад. Потом повернулся ко мне.

Я не выдержала первой.

— Я звонила, — сказала я. — Вы разрешили.

— Я разрешил звонить. Я не разрешал брать бумагу с моего стола.

— Это просто адрес.

— Покажи.

Я вытащила бумажку из кармана, положила на стол. Он взял её, прочитал. Кризисный центр. Адрес. Телефон.

— Зачем тебе это?

— Чтобы сбежать.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. Будто уже знал. Будто всё это — звонок, бумажка, моё неповиновение — было частью его игры, которую я не понимала.

— И ты думаешь, кризисный центр поможет? Они приютят тебя на пару недель, дадут талон на суп и направление к психологу. А потом выпустят на улицу. И что дальше?

— Дальше я сама.

— Сама? — он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Было что-то похожее на уважение. — Ирина, у тебя нет работы, нет жилья,