Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

Он потянул меня за собой, и мы пошли по полю. Душица расступалась перед нами, как море перед Моисеем.

— Куда мы идём? — спросила я.

— Домой.

— У меня нет дома.

— Будет.

Я проснулась оттого, что кто-то постучал в дверь.

— Ирина Сергеевна, завтрак готов.

Это была горничная. Я села на кровати, провела рукой по лицу. Щёки были мокрыми от слёз.

Я плакала во сне. Но не от боли. От чего-то другого. От того, что боялась назвать.

На седьмой день я решила нарисовать его.

Я взяла бумагу, карандаши, села у окна, выходящего в сад, и начала. Портрет по памяти — профиль, острые скулы, твёрдая линия губ.

Я рисовала его не как деспота, не как хозяина, не как врага. Я рисовала его как человека, которого я видела в саду — уставшего, одинокого, тоскующего.

Я рисовала его руки.

Отдельно, крупным планом. Пальцы, которые сжимали чашку кофе. Ладонь, которой он коснулся моих волос. Кисть пианиста — и убийцы одновременно.

Карандаш летал по бумаге, и я не контролировала руку. Она сама знала, как провести линию, как положить тень, как сделать так, чтобы его глаза — эти серые, тяжёлые глаза — смотрели на меня со страницы.

— Это я?

Я вздрогнула. Ветров стоял в дверях, смотрел на рисунок.

— Я… я не хотела, чтобы вы видели, — сказала я, прикрывая лист рукой.

— Покажи.

Я убрала руку. Он подошёл, взял рисунок, долго рассматривал.

— Ты нарисовала мои руки, — сказал он.

— Они красивые.

Он усмехнулся — горько, невесело.

— Эти руки убивали, Ирина. В них нет красоты.

— Есть, — сказала я. — Я вижу. Вы играете на рояле. Вы касаетесь травы, не ломая её. Вы не ударили меня, хотя могли.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты талантлива, — сказал он. — Но ты нарисовала не меня.

— А кого?

— Того, кем я был когда-то. До того, как стал Ветряком.

Он положил рисунок на стол, повернулся ко мне.

— Не рисуй меня больше, Ирина.

— Почему?

— Потому что ты видишь слишком много. А я не хочу, чтобы меня видели.

Он вышел. Я осталась одна с рисунком, на котором был не бандит, не деспот, не хозяин.

На рисунке был просто Андрей. Мужчина, который боялся любить.

Я провела пальцем по его лицу, нарисованному на бумаге, и прошептала:

— Слишком поздно. Я уже вижу.

Утром я проснулась от запаха душицы.

Кто-то положил свежую веточку мне под подушку. Я не знала, кто — горничная, Лось, или он сам.

Я взяла веточку, поднесла к носу. Горький, пряный, живой запах заполнил лёгкие.

— Спасибо, — прошептала я в пустоту.

И мне показалось, или за дверью кто-то замер, услышав мой шёпот?

Я не знала. Но впервые за долгое время я улыбнулась.

Не потому, что была счастлива. А потому, что надеялась.

Глава 6

На шестой день я поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас — никогда не сделаю.

Я сидела в своей комнате, смотрела на сад за окном и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не злость. Не отчаяние. Желание действовать. Оно поднималось из того самого места, где раньше жила надежда — та, которую Денис убивал год за годом, удар за ударом. Но надежда, оказывается, была живучей. Она не умерла. Она просто спала. А теперь проснулась.

Две недели. Я жила в этом доме две недели. Ветров уезжал утром, возвращался поздно вечером. Я ела, спала, гуляла по саду, рисовала. Он не прикасался ко мне. Не заговаривал первым. Только смотрел — издалека, тяжёлым взглядом, от которого у меня мурашки бежали по коже. Но в этом взгляде не было угрозы. Было что-то другое. Изучение. Ожидание. Как будто он ждал, когда я сделаю первый шаг.

Но я не была свободна.

За мной следили. Лось — тень, которая никогда не исчезала. Охранники у ворот. Камеры по периметру. Я могла ходить по дому, но не могла выйти за калитку. Могла читать, но не могла позвонить. Могла рисовать, но не могла отправить письмо. Каждый мой шаг был под наблюдением, каждый вздох — на учёте.

Я была в золотой клетке. И клетка начинала душить.

Сегодня Ветров уехал рано — я слышала звук его машины ещё затемно. Значит, до вечера меня никто не побеспокоит. Только охрана. А охрана, как я заметила, следовала инструкциям: не трогать, не мешать, но и не выпускать.

Я спустилась в холл. Лось сидел у входа, листал телефон. За эти дни я привыкла к его молчаливому присутствию. Он не был жестоким. Он просто делал свою работу.

— Мне нужно позвонить, — сказала я.

Он поднял голову. Его шрам — белая «вторая улыбка» — блеснул в утреннем свете.

— Хозяин не запрещал. Телефон в кабинете, на столе. Можете воспользоваться.

Я удивилась. Я думала, он скажет «нет». Или потребует разрешения. Или выставит условия. Но он просто кивнул на дверь кабинета, будто это было самым обычным делом.

— Спасибо, — сказала я и пошла, стараясь не показать, как колотится сердце.

* * *

Кабинет Ветрова был запретной зоной.

Я заходила сюда только дважды: в первый день, когда меня привезли, и на второй, когда Ветров объявлял Денису условия сделки. Оба раза я была так напугана, что не рассматривала детали. Помнила только запах — дорогой табак, кожу, бергамот — и ощущение, что на меня смотрят сотней глаз.

Сейчас я вошла одна.

Кабинет был большим, с высокими потолками и тёмными деревянными панелями на стенах. Тяжёлые шторы, массивный стол, кожаное кресло. На стене — несколько фотографий в рамках: горы, море, какой-то старый мужчина в военной форме. Я подошла поближе. Мужчина был похож на Ветрова — те же скулы, тот же разрез глаз. Отец? Дед? Я не знала.

На столе — ноутбук, стопка бумаг, органайзер с ручками. Идеальный порядок. Ни пылинки. Ни лишнего предмета. Ветров был из тех людей, которые не терпят хаоса — ни вокруг, ни внутри.

И телефон.

Стационарный, чёрный, с дисковым набором — старомодный, но дорогой. Я подошла, взяла трубку. Гудок. Связь была. Гудок был ровным, спокойным, как будто ничего особенного не происходило. Как будто я не стояла на пороге решения, которое могло изменить всё.

Я замерла.

Кому я хотела позвонить? У меня не было друзей. Не было родственников. Тётя Зина? Она бы сказала: «Я же говорила, дура», и положила трубку. Старые знакомые по работе? Они давно забыли моё имя. Подруги?