Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

в руке веточку душицы, и думала о нём. О Ветрове. О человеке, который купил меня, но не тронул. Который смотрит, но не трогает. Который говорит странные вещи — «ты пахнешь домом» — и уходит, оставляя меня одну с этим запахом и этими словами.

Кто ты, Андрей Ветров?

Ты бандит? Ты убийца? Ты деспот, который коллекционирует людей?

Или ты просто одинокий мужчина, который потерял мать в детстве и теперь не знает, как любить?

Я вспомнила его глаза, когда он смотрел на меня у зарослей душицы. В них не было угрозы. Не было желания. Была тоска. Такая глубокая, что я захлебнулась бы, если бы нырнула.

— Ты не враг, — прошептала я. — Ты такой же пленник. Только твоя клетка — в твоей голове.

За стеной послышались шаги. Он ходил по коридору. Я знала — он тоже не спит. Тоже думает. Тоже не может забыть этот запах.

Душица свела нас вместе. Или разлучила? Я не знала.

Но сердце стучало. И не только от страха.

А может быть, я просто оправдываю себя? Может быть, я ищу в нём человеческое, чтобы не чувствовать себя предательницей? Чтобы не признаваться себе, что мне здесь нравится?

Да. Мне нравилось. Мне нравилось просыпаться в чистой постели. Нравилось есть вкусную еду. Нравилось гулять по саду, рисовать, читать книги.

Мне нравилось, что меня не бьют.

И это было самым страшным признанием. Потому что если мне здесь нравится — значит, я предаю себя. Свою память. Свою гордость. Свою маму, которая учила меня быть сильной.

— Прости меня, мама, — прошептала я. — Я не сильная. Я просто хочу выжить.

Но мама не ответила. Только душица пахла горечью и прощением.

На шестой день я проснулась от того, что кто-то играл на пианино.

Музыка доносилась снизу, из гостиной. Тихая, грустная, незнакомая. Я накинула халат — шёлковый, бледно-розовый, из тех, что горничная развесила в моём шкафу — и спустилась.

Ветров сидел за роялем. Я не знала, что в доме есть рояль — чёрный, старый, с потёртыми клавишами. Он играл, закрыв глаза, и его пальцы — сильные, с коротко стрижеными ногтями — касались клавиш так нежно, будто это была не музыка, а молитва.

Я замерла на лестнице, боясь дышать.

Он играл что-то своё. Не Шопена, не Баха — что-то тягучее, русское, тоскливое. Мелодия, от которой сжималось сердце и хотелось плакать.

Он не заметил меня. Или сделал вид.

Я стояла и слушала, и в какой-то момент закрыла глаза. Музыка обволакивала меня, как тёплая вода, и я впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности.

Аккорд. Тишина.

— Нравится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да. Что это?

— Моя мать сочинила. Когда я был маленьким.

— Она была композитором?

— Нет. Она была врачом. Играла для души.

Он повернулся на стуле, посмотрел на меня. В его глазах не было привычной тяжести — только усталость и что-то ещё, чему я боялась дать имя.

— Ты хорошо играешь, — сказала я.

— Я не играю. Я вспоминаю.

Он встал, закрыл крышку рояля.

— Завтра у меня будут гости. Ты не должна выходить из своей комнаты.

— Почему?

— Потому что эти люди не такие, как я. Они увидят тебя — и захотят. А я не хочу ни с кем тебя делить.

Он сказал это так просто, как будто речь шла о чашке кофе или новой машине.

— Я не ваша собственность, — сказала я.

— Ты моя гостья. А гостей не показывают кому попало.

Он вышел из гостиной, оставив меня одну у рояля, который ещё хранил тепло его пальцев.

Вечером я снова пошла в сад.

Лось шёл за мной, как тень. Я уже привыкла. Он не мешал, не заговаривал, просто был — напоминание о том, что я не свободна.

Я села на скамейку у зарослей душицы, сорвала несколько веточек, начала мять их в пальцах. Запах — горький, пряный, живой — заполнил всё вокруг.

— Ты пахнешь не так, как другие, — сказал он.

Я подняла голову. Ветров стоял в трёх метрах, в тени яблони, и смотрел на меня.

— Вы уже говорили это, — сказала я.

— Знаю.

— Что это значит?

Он помолчал. Подошёл ближе, сел на скамейку рядом — но не вплотную, оставив полметра.

— Это значит, что ты не пахнешь страхом. Или желанием понравиться. Или деньгами. Ты пахнешь детством. Покоем. Тем, чего у меня никогда не было.

— У вас было детство.

— Было. Но не такое, как у тебя.

Он повернулся ко мне, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — прекрасным и страшным.

— Ты знаешь, что такое детдом, Ирина?

— Нет.

— Это место, где детей не любят. Где их кормят, одевают, учат, но не любят. Никогда. Потому что любить некого. И некому.

Он замолчал. Я смотрела на его профиль — острые скулы, тонкий нос, твёрдую линию подбородка — и видела маленького мальчика, который ждал, когда за ним придут родители. И не дождался.

— Вы поэтому не трогаете меня? — спросила я. — Потому что боитесь, что я стану вашей слабостью?

Он резко повернулся ко мне. Его глаза потемнели.

— Я ничего не боюсь.

— Врёте, — сказала я. — Вы боитесь. Боитесь, что если привяжетесь — потеряете. Как маму. Как… — я запнулась, — как тех, кого вы любили.

Он встал так резко, что скамейка качнулась.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Тогда расскажите.

— Нет.

Он развернулся и ушёл. Так же резко, как в прошлый раз. Но перед тем, как скрыться за поворотом, он остановился.

— Душица, — сказал он, не оборачиваясь. — Она растёт там, где её никто не сажал. Как ты.

— Я не трава, — сказала я.

— Нет. Ты сильнее. Трава умирает зимой. А ты выжила. Три года ада — и выжила.

Он ушёл. Я осталась сидеть на скамейке, сжимая в руке веточку душицы, и понимать, что между нами только что произошло что-то важное.

Что-то, что нельзя было отменить или забыть.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла в поле душицы. Высокая трава доходила мне до пояса. Ветер шевелил листья, и они пахли так сильно, что кружилась голова.

Ко мне шёл Ветров. Без костюма, без часов, без охраны. В простой белой рубашке, с закатанными рукавами. Он улыбался — впервые по-настоящему, не криво, не уголками губ, а всем лицом.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ты позвал, — ответила я.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его. Его пальцы были горячими, сухими, надёжными.

— Не бойся меня, — сказал он.

— Я не боюсь.