Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

Потом шаги возобновились — дальше по коридору, к лестнице, вниз. Он ушёл.

Я выдохнула.

Но в груди у меня было тепло. Там, где раньше была пустота, теперь что-то росло.

Душица. Надежда. Или что-то ещё, чему я боялась дать имя.

Глава 7

Он вернулся злым.

Я поняла это ещё до того, как увидела его. Услышала — хлопок входной двери, тяжёлые шаги в коридоре, голос Лося, который сказал что-то примирительным тоном, и резкое: «Отвали». Не крик. Тихий, шипящий голос, который страшнее любого крика.

Я сидела в гостиной, читала книгу — старую, в кожаном переплёте, которую нашла на полке. Что-то о любви, конечно. В доме Ветрова не было детективов или боевиков — только классика, поэзия и несколько романов. Странный выбор для бандита. Или не странный? Может быть, именно это он хотел бы читать, если бы позволил себе быть не бандитом?

Шаги приближались. Тяжёлые, неровные. Он был не просто зол — он был на грани. Я чувствовала это кожей. За три года жизни с Денисом я научилась распознавать опасность за секунду до того, как она обрушивалась на меня. Но сейчас я не вскочила. Не спряталась. Я положила книгу на колени и подняла голову.

Ветров влетел в гостиную, как ураган. Пиджак был расстёгнут, галстук — галстук? я никогда не видела его в галстуке — болтался на шее, развязанный. Рубашка — белая, дорогая — была испачкана чем-то тёмным. Кровь? Не его — чужая. Я видела, как он провёл рукой по лицу — на тыльной стороне ладони тоже была кровь.

— Ты здесь, — сказал он, увидев меня.

— Я здесь живу, — ответила я.

Он не улыбнулся. Даже не усмехнулся. Его лицо было напряжённым, желваки ходили ходуном, глаза — тёмные, почти чёрные — метали молнии. Я никогда не видела его таким. Даже в тот первый день, когда он смотрел на Дениса как на мусор, в нём была холодность. А сейчас — огонь. Ярость, которую он с трудом сдерживал.

— Иди в свою комнату, — приказал он.

— Почему?

— Потому что я сказал.

Я закрыла книгу, встала. Но не пошла к двери. Пошла на кухню.

— Ты куда? — рявкнул он.

— На кухню.

— Я сказал — в комнату!

— Я слышала. Но вы голодны. И злы. Голодный злой мужчина — это опасно.

Я не знала, зачем я это делаю. Зачем я провоцирую его, когда он в ярости. Зачем я вообще забочусь о нём — человеке, который держит меня взаперти, который купил меня, как вещь.

Привычка. Три года привычки быть заботливой женой неудачника. Три года привычки ставить тарелку перед мужчиной, который только что кричал на тебя. Три года привычки не обращать внимания на гнев, потому что если обращать внимание — сойдёшь с ума.

Но сейчас было не так. Сейчас я делала это не из страха. Не из желания угодить. Я делала это потому, что он выглядел… потерянным. Да, именно так. Ветров, который всегда был собран, холоден, неподвижен, сейчас стоял передо мной с разбитой губой и чужой кровью на рубашке, и в его глазах была такая усталость, что у меня сжалось сердце.

Он не враг. Он просто человек, который устал быть монстром.

Я зашла на кухню.

* * *

Кухня в доме Ветрова была огромной. Профессиональная плита, два холодильника, остров посредине, на котором всегда стояла ваза с фруктами. Повар уже ушёл — он работал до восьми вечера, сейчас было почти десять. На столе осталась тарелка с нетронутым ужином — видимо, повар оставил для хозяина, но Ветров не притронулся.

Я открыла холодильник. Суп. Борщ, который повар сварил утром. Я помню, как горничная говорила, что хозяин любит борщ с мясом, наваристый, с укропом и сметаной. Странно было думать, что у этого человека есть любимая еда. Что он вообще что-то любит.

Я поставила кастрюлю на плиту, включила газ. Достала тарелку, ложку, хлеб. Нарезала укроп — мелко, как любила бабушка. Достала сметану из холодильника.

— Что ты делаешь? — голос Ветрова раздался сзади.

Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Рубашка расстёгнута на две пуговицы, я видела ключицы и край татуировки — чёрной, замысловатой, уходящей под ткань. Кажется, это был волк. Или дракон? Я не могла разглядеть.

— Грею ужин, — сказала я. — Вы не ели.

— Откуда ты знаешь?

— По глазам. Когда мужчина голоден, он злой. Денис всегда был злым, когда хотел есть.

— Я не Денис, — прорычал он.

— Я знаю. Денис не умел зарабатывать деньги. А вы умеете. Но голодный — вы одинаковые. Оба становитесь зверями.

Он не нашёлся, что ответить. Я отвернулась к плите, помешала суп. Борщ пах так вкусно, что у меня самой потекли слюнки. Я не ела нормальной еды с тех пор, как приехала сюда — нет, ела, но всё время на автомате, не чувствуя вкуса. А сейчас запах укропа и мяса напомнил мне бабушку, её кухню, её заботу.

— Садитесь за стол. Через пять минут будет готово.

Он не сел. Он стоял и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, злой, но в нём уже не было той ярости, с которой он влетел в дом. Что-то менялось. Он не знал, как реагировать на женщину, которая не боится его гнева. Которая не плачет, не дрожит, не просит пощады. Которая просто греет ему ужин.

— Я не просил тебя готовить, — сказал он тихо.

— Знаю. Я сама.

— Зачем?

— Потому что вы голодны. А я не люблю, когда люди голодают. Даже если эти люди — мои тюремщики.

Он усмехнулся — но не зло, а устало. В этой усмешке было что-то такое, от чего мне захотелось подойти и обнять его. Глупо, да? Обнять человека, который держит тебя взаперти.

— Тюремщики? Серьёзно?

— А кто вы? — я повернулась к нему. — Вы держите меня здесь. Запрещаете выходить. Следите за каждым шагом. Это не тюрьма?

— Это защита.

— От кого?

— От тех, кто хуже меня.

— Есть кто-то хуже?

— Есть. И ты не хочешь с ними встречаться.

Он замолчал. Я разлила суп по тарелкам — две, для него и для себя — поставила на стол, положила ложки, хлеб, сметану.

— Садитесь, — сказала я.

Он сел.

* * *

Мы ели молча.

Борщ был вкусным — наваристым, с мясом, с укропом, со сметаной. Я не ела такого давно — Денис