Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

Но я не соглашалась на это. На роль украшения на встрече с должниками.

Я встала, подошла к окну. В саду было тихо — только птицы пели и ветер шевелил кроны яблонь. Душица у забора серебрилась под серым небом. Мне хотелось выйти, сорвать веточку, спрятать лицо в её горьком, пряном запахе — и забыться. Хотя бы на минуту.

Но нельзя. Он ждёт.

Я подошла к шкафу. Выбрала самое скромное платье — тёмно-синее, с длинным рукавом и высоким воротом. Никакого выреза. Никакой кожи. Никакого намёка на то, что я здесь — украшение. Волосы собрала в пучок — строго, почти по-монашески. Никакой косметики — я не хотела выглядеть как вещь, которую выставили напоказ. Пусть видят женщину. Пусть видят человека. Пусть видят ту, кого нельзя купить.

Хотя меня уже купили.

Я посмотрела на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами — я плохо спала этой ночью, всё думала о Борисе, которого ещё не знала, но уже боялась. Взгляд — напряжённый, настороженный. Губы сжаты в тонкую линию.

— Ты справишься, Ирина, — сказала я своему отражению. — Ты выжила три года с Денисом. Ты выживешь и это.

Но внутри всё сжималось от нехорошего предчувствия.

* * *

Я спустилась в холл.

Ветров ждал у машины — чёрного джипа, того самого, на котором меня привезли в первый раз. Лось стоял рядом, держал дверь открытой. Охранники у ворот делали вид, что не смотрят на меня — но я чувствовала их взгляды. Всегда чувствовала. В этом доме за мной следили даже стены.

— Садись, — сказал Ветров.

Я села на заднее сиденье. Он — рядом со мной, хотя мог бы сесть спереди. Лось был за рулём. Машина мягко тронулась, ворота открылись, и мы выехали на трассу.

— Ты боишься? — спросил Ветров, когда город остался позади.

— Да, — честно ответила я. Не имело смысла врать. Он всё равно видел меня насквозь.

— Это хорошо, — сказал он. — Страх поможет тебе не делать глупостей.

— Каких глупостей?

— Не пытаться сбежать. Не вступаться за должников. Не смотреть на них с жалостью.

— А если я буду смотреть с жалостью?

— Тогда я покажу тебе, почему их надо жалеть, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было тепла, которое я видела вчера на кухне, когда он держал в руке веточку душицы. Только холод. Холод, который я почувствовала в первый день в его кабинете. — Ты увидишь, кто они на самом деле. И перестанешь жалеть.

— Кто они?

— Должники. Предатели. Те, кто играет не по правилам.

— А вы играете по правилам?

Он усмехнулся — но без радости.

— Я устанавливаю правила. И их нарушителей наказываю.

Я отвернулась к окну. Город проплывал за стеклом — серый, утренний, ещё не проснувшийся. Люди шли на работу, везли детей в садики, стояли на остановках. Обычная жизнь. Та, которую я потеряла три года назад. Та, в которую я, наверное, уже никогда не вернусь.

Мы свернули на трассу, потом — на проселочную дорогу, потом — в промзону. Дома кончились, начались ржавые ангары, бетонные заборы, колючая проволока. Место, где не бывает случайных людей. Место, где решаются вопросы, о которых не говорят вслух. Место, куда я не хотела ехать.

— Почему вы взяли меня именно сегодня? — спросила я. — Почему не вчера? Не завтра?

— Потому что сегодня Борис, — ответил Ветров. — Он должен был вернуть деньги неделю назад. Он спрятался. Его нашли вчера. Я хочу, чтобы ты видела, что бывает с теми, кто прячется.

— Чтобы я не пряталась?

— Чтобы ты не думала, что я буду с тобой таким же, как с ними. Ты — не они. Но ты должна знать, на что я способен.

— Запугиваете?

— Предупреждаю, — поправил он. — Разница есть.

Я замолчала. Джип въехал в ворота ангара.

* * *

Внутри было темно и сыро.

Пахло маслом, пылью, ржавым железом и страхом. Я чувствовала его — страх. Он висел в воздухе, как запах грозы перед ударом молнии. Густой, липкий, почти осязаемый. Я вдыхала его, и у меня начинала кружиться голова.

Как дизайнер, я привыкла замечать детали: фактуру стен, падение света, цветовые акценты. Здесь не было ничего, что стоило бы замечать. Серые бетонные стены в потеках сырости. Голые лампочки под потолком — одна мигала, создавая ощущение нереальности. Бетонный пол, залитый чем-то тёмным — я не хотела знать, чем именно. В углу — стол с инструментами.

Я сразу поняла, для чего эти инструменты. Плоскогубцы, молоток, что-то ещё, чему я не хотела давать название. Я перевела взгляд. Не буду смотреть. Не буду запоминать.

— Выходи, — сказал Ветров.

Я вышла. Ноги дрожали, но я заставила себя идти прямо. Лось открыл дверь, пропуская нас внутрь.

В ангаре было несколько человек. Трое в чёрном — охранники, такие же, как Лось. И один — на коленях, с заломленными за спину руками. Мужчина, лет сорока, в дорогом, но измятом костюме. Его лицо было в крови, губа разбита, под глазом наливался синяк. Он тяжело дышал — не от боли, от ужаса.

— Андрей Сергеевич, — залепетал он, увидев Ветрова, — я верну, честное слово, верну, дайте ещё неделю, я почти собрал, я…

— Заткнись, — сказал Ветров спокойно.

Тишина стала такой плотной, что я слышала, как мигает лампочка под потолком.

Ветров подошёл к мужчине, взял его за подбородок, поднял лицо к свету. Я увидела глаза Бориса — белки красные, зрачки расширены, в них — животный ужас. Он смотрел на Ветрова так, будто перед ним был не человек, а смерть в человеческом обличье.

— Ты должен мне три миллиона, Борис, — сказал Ветров. — Три. Месяц назад ты клялся, что отдашь. Я поверил. А ты спрятался. Ты думал, я не найду?

— Я не прятался, я болел, у меня…

— Я сказал — заткнись.

Ветров отпустил его, отошёл на шаг. Поправил манжеты рубашки — спокойно, будто собирался не ломать пальцы, а пить кофе.

— Посмотри, Борис. Посмотри на эту женщину.

Он кивнул на меня. Борис поднял голову, посмотрел. В его глазах было недоумение — кто я, зачем я здесь, какое отношение имею к его долгам.

— Это Ирина, — сказал Ветров. — Она — гарантия того, что её муж вернёт долг. Если он не вернёт — она станет моей. Навсегда. Ты понимаешь, что это значит?

— Да, — прошептал Борис.

— Хорошо. А теперь — ты. Ты не вернул деньги. У тебя нет жены, которую я мог