Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

class="p1">Блокнот. Мой блокнот. Тот самый, который я вела пять лет, когда работала дизайнером. В кожаном переплёте, с потёртыми уголками, с закладкой из шелковой ленточки — когда-то бордовой, теперь выцветшей до розового. На первой странице — моё имя, написанное от руки: «Ирина Громова. Эскизы».

Я открыла его. Дрожащими пальцами перелистнула страницы.

Вот проект гостиной для особняка на Рублёвке — небо, мрамор, камин. Я помню этот проект. Я рисовала его ночью, под джаз, пила красное вино и чувствовала себя королевой мира. Заказчица — женщина с трудным характером — сначала отвергла его, потом вернулась через месяц, сказала, что «ничего лучше не придумала». Я тогда получила свой первый большой гонорар.

Вот спальня в скандинавском стиле — белые стены, дерево, уют. Это был проект для молодой пары, они держались за руки, когда я показывала им эскизы. Через год они прислали фотографию — комната в точности как на моём рисунке. И написали: «Спасибо за наш дом».

Вот кухня в провансе — лаванда, состаренная мебель, керамическая плитка. Заказчица была старой женщиной, которая хотела «чтобы пахло детством». Я добавила душицу. Она заплакала, когда увидела эскиз. Сказала: «У моей бабушки была такая же кухня».

Мои эскизы. Моя жизнь. Моя душа.

Каждая страница — кусочек меня, который я считала потерянным навсегда.

— Откуда? — прошептала я.

— Твой муж продал его, — сказал Ветров. — За бутылку виски. Я выкупил.

— Когда?

— Неделю назад. Узнал, что он пытается сбыть твои вещи. Нашёл перекупщика. Заплатил в десять раз больше.

— Зачем?

Он помолчал. Сель на край кровати — впервые в моей комнате, впервые так близко. Я видела каждую морщинку на его лице, каждую седую ниточку в волосах. Он выглядел уставшим. И... счастливым? Нет, не счастливым. Спокойным. Как будто сделал что-то важное.

— Потому что это твоё, — сказал он. — Не его. Не перекупщика. Твоё. Я не мог позволить, чтобы чужие люди держали в руках кусок твоей души.

— Вы… вы вернули мне меня, — сказала я.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Впервые за три года это были не слёзы боли. Это были слёзы благодарности.

— Не плачь, — сказал он неуклюже. — Я не хотел, чтобы ты плакала.

— Это хорошие слёзы, — сказала я. — Я думала, что потеряла этот блокнот навсегда. Денис продал его в первый год нашей свадьбы. Я искала, спрашивала, но он сказал, что выбросил.

— Он не выбросил. Он продал. За копейки. Я нашёл того человека. Он хранил блокнот в сейфе — думал, что сможет продать дороже, когда ты станешь известной.

— А я не стану известной, — горько усмехнулась я.

— Станешь, — сказал Ветров. — Я помогу.

— Зачем вам это?

— Затем, что ты талантлива. И твой талант не должен пропадать.

Он встал, чтобы уйти. И тогда я сделала то, чего не делала никогда.

Я взяла его за руку.

* * *

() Веточка душицы, которую я сорвала утром, лежала на подоконнике. Я взяла её, поднесла к лицу, вдохнула запах. Пряный, горьковатый, живой. И протянула ему.

— Держите, — сказала я. — Это вам.

Он посмотрел на веточку, потом на меня.

— Ты уже дарила мне душицу.

— Это другая. Свежая. Как наш разговор.

Он взял веточку, повертел в пальцах. Спрятал в нагрудный карман — туда, где обычно носил зажигалку.

— Буду хранить, — сказал он. — Как память.

— О чём?

— О том, что кто-то смотрит на меня не как на монстра.

Он замолчал. Я всё ещё держала его за руку — свободную, левую. Его пальцы были горячими, сбитыми в костяшках. Я провела большим пальцем по его ладони — шершавой, с мозолями от пистолета.

— Вы никогда не боялись, что вас убьют? — спросила я.

— Боялся, — сказал он. — Каждый день. Но страх — это топливо. Он не даёт расслабиться.

— А сейчас? Вы боитесь сейчас?

Он посмотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— Сейчас я боюсь другого, — сказал он. — Я боюсь, что сделаю тебе больно. Боюсь, что не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Боюсь, что ты уйдёшь, когда узнаешь меня настоящего.

— Я уже знаю вас настоящего, — сказала я. — Вы ломаете пальцы должникам. Вы держите меня взаперти. Вы угрожаете и приказываете. Но вы же — тот, кто купил мне мольберт. Кто вернул блокнот. Кто сидел всю ночь у моей кровати, когда мне снились кошмары.

— Это не любовь, — сказал он. — Это… я не знаю, что это.

— А это и не любовь, — сказала я. — Пока. Это только начало.

* * *

Он замер.

Как зверь, который почуял опасность. Как олень, который услышал выстрел. Его тело напряглось, дыхание остановилось. Он смотрел на мою руку — на свои пальцы, которые я сжимала — и не двигался.

— Не уходите, — сказала я. — Пожалуйста.

— Ирина…

— Я не прошу денег. Не прошу свободы. Я прошу вас остаться. На минуту. Пока я не перестану плакать.

Он медленно, очень медленно, повернулся ко мне. Его глаза были тёмными — почти чёрными. В них не было страха. Было что-то другое. То, чему я боялась дать имя.

— Ты прикасаешься ко мне, — сказал он. — Зачем?

— Потому что вы вернули мне меня. Потому что вы купили мольберт. Потому что вы смотрели на меня, как на человека, когда другие смотрели как на вещь.

— Я купил тебя, — сказал он. — Я — твой хозяин.

— Нет, — сказала я. — Вы — тот, кто дал мне выбор. Даже когда его не было.

Он смотрел на нашу сцепленную руки. Я чувствовала его пульс — быстрый, сильный, как у бегуна на старте.

— Отпусти, — сказал он тихо.

— Не хочу.

— Ирина, отпусти. Иначе я не отвечаю за себя.

— Что вы сделаете?

Он резко выдернул руку, отступил на шаг. Его лицо было бледным, дыхание — прерывистым.

— Я могу сделать то, о чём ты попросишь, — сказал он. — Или то, о чём не попросишь. Я не знаю, что из этого хуже.

— Я ничего не прошу, — сказала я. — Я просто хочу, чтобы вы остались.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что если я останусь, я захочу большего. А большее — это то, чего я не могу тебе дать.

— Что именно?

Он посмотрел на меня. В его глазах была боль — такая глубокая, что у меня сжалось сердце.

— Любовь, — сказал он. — Я не умею любить. Я не знаю, как это делается. Меня никто не любил, и я никого не любил. Если я останусь — я сделаю тебе больно. Не потому, что хочу. Потому что не умею иначе.

— Научитесь, —