Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Он заслуживает смерти уже тем, что прикоснулся к тебе, — сказал Ветров тихо.

Он подошёл к Денису, пнул его носком ботинка — не сильно, скорее для привлечения внимания.

— Убирайся. Живым. Пока я не передумал.

Денис встал, шатаясь. Кровь всё ещё текла из носа, заливая куртку. Он посмотрел на меня — с ненавистью, с обидой, с чем-то ещё, что я не могла разобрать. Может быть, с удивлением. Он не ожидал, что я откажусь. Он думал, что я всегда буду его.

— Ты ещё пожалеешь, Ирка, — сказал он. — Он тебя бросит. Или убьёт. Или продаст. И тогда ты приползёшь ко мне. Но я не приму тебя обратно. Будешь на коленях ползать — не приму.

— Она не приползёт, — сказал Ветров. — А если приползёт — я сожгу твой дом, пока ты будешь внутри. Убирайся.

Денис ушёл. Шатаясь, хромая, вытирая кровь рукавом. Я смотрела ему вслед и чувствовала пустоту.

Не жалость. Не облегчение. Просто пустоту. Как будто внутри что-то оборвалось — последняя ниточка, которая связывала меня с прошлым.

— В дом, — сказал Ветров.

— Андрей…

— В дом, Ирина. Сейчас же.

Он схватил меня за руку — больно, до хруста, до синяков, которые проявятся завтра — и повёл к дому.

* * *

Внутри он не отпустил меня.

Затащил в гостиную, толкнул к стене. Я ударилась спиной о штукатурку — больно, но терпимо. Я уже привыкла к боли. Но сейчас боль была не физической.

— Ты его защищала, — сказал он. Голос дрожал — от ярости, от обиды, от чего-то ещё. — Ты выбежала к нему. Ты встала на колени перед этим ничтожеством. Ты назвала меня по имени, когда просила за него.

— Он человек, — сказала я. — Плохой, слабый, никчёмный — но человек.

— Он поднял на тебя руку. Он продал тебя. Он бросил тебя. А ты защищаешь его!

— Это привычка, — сказала я. — Я не могу смотреть, как бьют беззащитного. Даже если этот беззащитный — мой враг.

— Он не беззащитный! — Ветров ударил кулаком в стену рядом с моей головой. Штукатурка треснула. Я не вздрогнула. — Он — трус! Он спрятался за твою спину, когда пришли мои люди! Он предлагал тебя в оплату долга! А ты… ты выбежала к нему, как собачка, которая не может забыть своего хозяина!

— Он не мой хозяин, — сказала я. — И вы — не мой хозяин. Я ничья.

— Ты моя, — прорычал он.

Он прижал меня к стене всем телом. Я чувствовала его запах — бергамот, табак, пот, ярость. И кровь — чужую кровь, которая осталась на его руках после Дениса. Его дыхание обжигало лицо — горячее, прерывистое, как у зверя перед прыжком.

— Скажи, что нет, — сказал он. — Скажи, и я уйду. Навсегда. Ты никогда меня больше не увидишь. Я отпущу тебя. Дам денег. Документы. Ты уедешь, куда захочешь. Начнёшь новую жизнь. Без меня. Без Дениса. Без всего этого кошмара.

— А если я не скажу?

— Тогда ты моя. Навсегда. И я никогда тебя не отпущу.

Он наклонился ближе. Я видела свои отражения в его глазах — маленькую, испуганную, но не сломленную. В её глазах — в моих глазах — горел огонь. Тот самый, который я считала потухшим навсегда.

— Ты моя, — повторил он. — Скажи, что нет — и я уйду навсегда. Врёшь — я почувствую.

Я молчала.

Потому что не могла сказать «нет». Потому что не хотела, чтобы он уходил. Потому что за десять дней в его доме я впервые за три года почувствовала себя живой.

Не безопасной. Не свободной. Живой.

Я чувствовала страх — острый, как лезвие. Я чувствовала желание — тёмное, запретное, то, которое я прятала от себя самой. Я чувствовала его — его тепло, его силу, его боль. Он стоял так близко, что я могла сосчитать его ресницы.

И я поняла: я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался.

— Не уходите, — прошептала я.

Он замер.

— Что?

— Не уходите, — повторила я громче. — Я не хочу, чтобы вы уходили.

— Ты… ты врёшь.

— Не вру.

— Докажи.

— Как?

Он поцеловал меня.

* * *

Это был не поцелуй. Это было нападение.

Голодное, злое, отчаянное. Он вцепился в мои волосы, запрокинул голову, впился в губы — больно, жадно, как человек, который умирает от жажды и наконец нашёл воду.

Я чувствовала вкус крови — его или своей, не знаю. Чувствовала его руки — на талии, на спине, на затылке. Чувствовала его тело — твёрдое, горячее, дрожащее от напряжения, от долгого молчания, от девяти дней притворства, что мы можем быть просто хозяином и гостьей.

Он целовал меня так, будто хотел выпить мою душу. Будто хотел стереть все прошлые поцелуи, все прикосновения Дениса, всю боль, которая осталась на моих губах. Будто хотел заново создать меня — из своих желаний, из своей тоски, из своего одиночества.

Я не сопротивлялась. Не отталкивала. Я отвечала — неумело, испуганно, но отвечала. Потому что за десять дней в его доме я поняла: этот человек, который ломает пальцы и убивает врагов, никогда не сделает мне больно. По крайней мере — намеренно.

Он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Его лоб прижимался к моему, глаза были закрыты. Его дыхание смешивалось с моим — горячее, прерывистое, солёное от крови.

— Ты моя, — прошептал он. — Скажи это.

— Я…

— Скажи, Ирина. Мне нужно это услышать.

— Я ваша, — сказала я. — Но не потому, что вы меня купили. Не потому, что Денис продал. А потому, что я сама так решила. Здесь и сейчас. Сама.

Он открыл глаза. В них не было ярости — только удивление и что-то ещё, чему я боялась дать имя. Что-то хрупкое, что он прятал годами. Что-то, что могло сломаться от одного неосторожного слова.

— Ты сама решила?

— Да.

— Когда?

— Когда вы вернули мне блокнот. Когда сказали, что не продадите меня. Когда сидели у моей кровати и гладили по голове. Когда сломали палец Борису — и я поняла, что вы делаете это не потому, что жестокий. А потому, что по-другому не умеете.

— Это не любовь, — сказал он. — Это благодарность. Или жалость. Или синдром Стокгольма. Ты не знаешь, чего хочешь.

— А это? — я коснулась пальцами своих разбитых губ. Они саднили, были припухшими. Я чувствовала его вкус — горький, терпкий, пьянящий. — Это тоже благодарность?

Он усмехнулся — той же грустной усмешкой, которую я уже начала любить. Которая делала его человечным. Которая стирала с его лица маску