Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Я ни на кого не смотрю, — сказала я. — Кроме тебя.

Он замолчал. Отодвинул тарелку, встал.

— Иди в спальню. Я приду через час.

— Зачем?

— Ты знаешь зачем.

Он вышел. Я осталась с недоеденным ужином и странным чувством в груди. Страх? Нет. Обида? Да. Он говорил со мной как с собственностью. Как с вещью, которой можно приказать.

Но когда он приходил ночью — он был другим.

* * *

Случай изменил всё.

Мы сидели в гостиной, я читала книгу, он работал в кабинете. Лось зачем-то зашёл в гостиную — поправить штору, которая криво висела. Он встал на стул, потянулся к карнизу, и в этот момент Ветров вышел из кабинета.

Он увидел Лося на стуле, надо мной. Увидел, как его рука тянется вверх. И замер.

Я не сразу поняла, что случилось. Но когда я посмотрела на Ветрова, у меня похолодело внутри.

Его лицо было белым. Кулаки — сжатыми. Глаза — чёрными, как у зверя перед прыжком.

— Что ты делаешь? — спросил он у Лося.

— Штора упала, хозяин, — спокойно ответил Лось. — Я поправляю.

— Слезай.

Лось слез. Посмотрел на меня, на Ветрова, и вышел, не говоря ни слова.

Ветров подошёл ко мне. Сел на край кресла, взял мою руку.

— Ты в порядке?

— Да, — я не понимала, что происходит. — Он просто поправлял штору.

— Он был слишком близко к тебе.

— Он был на стуле. Я была на диване.

— Это неважно, — сказал Ветров. — Я не хочу, чтобы мужчины приближались к тебе. Никто. Никогда.

— Ты не можешь контролировать каждый мой вздох, — сказала я.

— Могу. И буду.

Он сказал это спокойно, как будто речь шла о погоде. И я поняла: он не шутит. Он действительно будет контролировать. Потому что боится. Потому что не умеет иначе.

В золотой клетке появились новые прутья.

* * *

Я чувствовала себя любовницей, которую прячут от чужих глаз.

Днём — гостья, пленница, заложница. Ночью — женщина, которая отдаётся без остатка.

Между страстными ночами — холодные дни. Он мог быть нежным в постели, а утром — не поздороваться за завтраком. Мог шептать слова любви во тьме, а днём — смотреть сквозь меня, как сквозь стекло.

— Ты сегодня даже не посмотрел на меня, — сказала я однажды вечером.

— Смотрел, — ответил он. — Ты не заметила.

— Твой взгляд — это не взгляд. Это сканирование. Ты проверяешь, всё ли на месте.

— А что ещё мне проверять? — он усмехнулся. — Ты — моя самая ценная вещь. Я должен убедиться, что ты не сломалась и не украдена.

— Я не вещь, — сказала я.

— Знаю, — он вдруг стал серьёзным. — Ты не вещь. Ты — человек. Самый важный человек в моей жизни. Поэтому я боюсь. Поэтому я проверяю. Поэтому я ревную. Потому что если я потеряю тебя — мне нечего будет терять дальше.

Я не нашлась, что ответить.

* * *

Я начала рисовать его тайком.

Не при нём. Не в кабинете, где стоял мольберт. Я рисовала ночью, когда он уходил. Маленькие наброски на клочках бумаги — его лицо, его руки, его профиль.

Злым — когда он смотрит на должников. Спящим — когда я выхожу в коридор и вижу его в кресле у камина. Растерянным — когда он не знает, как быть со мной.

Я прятала рисунки под матрас, в старый блокнот, в щель между стеной и шкафом. Это была моя тайна. Моя исповедь. Моя молитва человеку, который не верил в молитвы.

Однажды он застал меня за рисованием.

Я сидела на подоконнике, рисовала его спящего — по памяти. Он вошёл без стука — всегда входил без стука, — и замер.

— Что это? — спросил он.

Я попыталась спрятать рисунок, но он выхватил его из моих рук.

— Ты рисуешь меня спящим? — он смотрел на набросок — тени под глазами, расслабленные губы, руки, сложенные на груди.

— Я рисую тебя таким, какой ты есть, — сказала я. — Без маски.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Чтобы не забыть, что ты — человек.

Он молчал. Долго. Смотрел на рисунок, потом на меня.

— Ты видишь меня лучше, чем я сам, — сказал он. — Это опасно.

— Ты уже говорил это.

— Повторю, если потребуется.

Он положил рисунок на подоконник, вышел. Не забрал. Не порвал. Просто оставил.

Я спрятала его обратно под матрас.

* * *

Однажды ночью я не спала, рисовала при свете луны.

Он пришёл тихо — я не слышала шагов. Увидел меня с карандашом, с блокнотом на коленях.

— Опять рисуешь? — спросил он.

— Опять.

— Покажи.

Я показала. Это был он — но не злой, не спящий, не растерянный. Он — смотрящий на меня. С таким выражением, которое я видела только раз — когда он сказал «я люблю тебя».

— Ты нарисовала меня влюблённым, — сказал он. — Я так выгляжу?

— Да, — сказала я. — Именно так.

Он долго смотрел на рисунок. Потом положил его на тумбочку, рядом с веточкой душицы.

— Оставлю себе, — сказал он. — На память.

— О чём?

— О том, что даже я могу быть человеком. Если рядом есть ты.

* * *

На пятый день после того, как мы стали любовниками, он пришёл пьяным.

Я не знала, что он пьёт — никогда не видела его с бутылкой. Но в эту ночь от него пахло виски — горько, терпко, навязчиво.

— Ты пьян, — сказала я.

— Немного.

— Зачем?

— Чтобы забыть, — сказал он, садясь на кровать. — Чтобы не думать о тебе. Не получается. Даже пьяным думаю.

Он посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Беспомощность.

— Что ты со мной делаешь, Ирина? — спросил он. — Я не спал три ночи. Я не могу работать. Я вижу твоё лицо везде — на бумагах, на экране, на потолке. Я схожу с ума.

— Это называется любовь, — сказала я.

— Это называется болезнь, — он покачал головой. — Любовь — это когда дарят цветы и стихи пишут. А я… я держу тебя взаперти. Я ревную к каждому взгляду. Я готов убить любого, кто посмотрит на тебя с желанием.

— Ты не убьёшь.

— Убью, — сказал он. — И себя потом убью. Потому что без тебя не смогу.

Он потянулся ко мне, обхватил лицо ладонями.

— Ты моя, — сказал он. — Только моя. Если я увижу, что кто-то посмотрел на тебя с желанием — я вырву ему глаза. Если кто-то прикоснётся — отрублю руки. Если