Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Не знаю, — сказал он. — Но, кажется, начинаю.

Глава 11

После поцелуя мир перевернулся.

Я думала, что после того, как он прижал меня к стене, после того, как его губы врезались в мои, после того, как он сказал «ты моя» — что-то изменится. Что он станет мягче. Что мы станем ближе.

Я ошибалась.

Он стал другим — да. Но не мягче. Опаснее.

Потому что теперь он знал, что я — его. Не по приказу, не по сделке — по собственному желанию. И он боялся это потерять.

* * *

Первая ночь после поцелуя была как бред.

Он пришёл ко мне не через час, как обещал, а через два. Я уже лежала в постели, не спала, смотрела в потолок и ждала. Сердце колотилось где-то в горле. Я боялась. Не его — себя. Потому что знала: если он войдёт, я не скажу «нет». Даже если должна была бы.

Он вошёл без стука. Остановился на пороге, смотрел на меня. В полумраке его глаза казались чёрными — бездонными, как колодцы.

— Ты не спишь, — сказал он.

— Жду.

— Чего?

— Тебя.

Он подошёл к кровати, сел на край. Не притронулся. Просто сидел и смотрел.

— Ты уверена? — спросил он. — Я не хочу, чтобы ты делала это из страха. Или из благодарности.

— Я делаю это потому, что хочу, — сказала я. — Впервые за три года я делаю то, что хочу.

Он наклонился, поцеловал меня — медленно, почти нежно, не как тогда, у стены. Его губы скользнули по моим, пробуя, спрашивая, разрешая себе верить.

— Я не умею быть нежным, — прошептал он. — Я не умею любить.

— Научишься, — ответила я. — Я помогу.

* * *

Ту ночь я запомнила навсегда.

Не потому, что он был искусным любовником — нет, он был грубоват, нетерпелив, почти жесток. Но в каждом его движении была такая отчаянная жажда, такое «ты нужна мне, как воздух», что я забывала о боли, о неловкости, о страхе.

Он срывал с меня одежду, как бинты с раны. Целовал ключицы, плечи, живот — горячо, влажно, с каким-то благоговением, как будто я была не женщиной, а иконой. Я чувствовала его пальцы на своей коже — шершавые, сильные, дрожащие.

— Ты моя, — шептал он. — Скажи это.

— Твоя.

— Ещё.

— Твоя, Андрей. Только твоя.

Он стонет — глухо, сдержанно, как зверь, который не хочет, чтобы его услышали. Опускает меня на постель, накрывает своим телом — тяжёлым, горячим, дрожащим.

И берёт. Не спрашивая. Не раздумывая.

Но я хочу. Я всегда хочу.

Потому что в эти минуты он не Ветряк. Не хозяин. Не деспот. Он просто мужчина, который боится потерять женщину, которую не заслуживает.

А после — лежит рядом, смотрит в потолок, молчит. И я молчу. Потому что если заговорю — он уйдёт. Или скажет что-то, что разрушит хрупкую иллюзию.

* * *

Утром его нет. Всегда нет.

Он уходит до рассвета, оставляя на подушке запах бергамота и табака. Я лежу одна, прижимаю его рубашку к лицу, и не понимаю: это любовь или зависимость?

Я сижу на кровати, обхватив колени, и смотрю на пятно на простыне — там, где он лежал. Оно уже холодное. Как и он сам днём.

— Почему ты уходишь? — спросила я однажды утром, когда он натягивал брюки.

Он замер. Не обернулся.

— Потому что если я останусь, я не смогу уйти вечером. А мне нужно уходить. У меня работа, дела, люди, которые от меня зависят.

— Ты мог бы оставаться хотя бы до завтрака.

— Не могу, — он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах усталость. — Если я останусь, я привыкну. А привыкать к хорошему опасно. Хорошее отнимают.

— Кто отнимает?

— Жизнь, — сказал он. — Она всегда отнимает. Маму отняла. Друзей отняла. Иллюзии отняла. Тебя… тебя я не отдам. Поэтому не привыкаю. На всякий случай.

Он вышел. Я осталась с его словами, которые кололи, как осколки.

Он боялся привыкнуть ко мне. Боялся, что я исчезну. И готовился к этому каждый день.

* * *

Дни стали холодными.

Он уезжал рано, возвращался поздно. За ужином мы говорили о погоде, о еде, о книгах. Ни о нас. Ни о том, что происходит между нами ночью.

Я сидела напротив него за огромным столом, и между нами было расстояние в три метра. Три метра, которые ночью превращались в ноль, а днём — в пропасть.

— Ты сегодня грустная, — сказал он однажды.

— Я не грустная. Я устала.

— От чего?

— От этого, — я обвела рукой столовую, дом, сад за окном. — От клетки.

— Это не клетка, — сказал он. — Это защита.

— А разница есть?

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — боль? Обида?

— Ты хочешь уйти?

— Я хочу свободы, — сказала я. — Ты говорил, что я могу уйти в любую минуту. Это правда?

— Правда, — сказал он. — Но ты не уйдёшь.

— Почему?

— Потому что тебе здесь нравится. Потому что ты боишься внешнего мира. Потому что я даю тебе то, чего не давал никто.

— Что?

— Безопасность. И страсть. И… — он запнулся, — и то, что ты называешь любовью. Хотя я не уверен, что это она.

— А что это?

— Зависимость, — сказал он. — Такая же, как у твоего мужа к бутылке. Только моя зависимость — ты.

Он встал и вышел, не дав мне ответить.

Я осталась с его словами, которые жгли, как кислота.

Зависимость. Он назвал это зависимостью. Не любовью. Не привязанностью. Болезнью.

Может быть, он был прав.

* * *

Я чувствовала, что из одной клетки попала в другую, более красивую.

У Дениса клетка была грязной, тёмной, с запахом перегара и страха. У Ветрова — золотой, с шёлковыми простынями, дорогим вином и поцелуями, от которых кружилась голова.

Но клетка оставалась клеткой.

Я не могла выйти за ворота без сопровождения. Не могла позвонить без разрешения. Не могла смотреть на других мужчин — даже на Лося, который открывал мне дверь — без того, чтобы Ветров не заметил этого.

— Ты сегодня долго смотрела на Лося, — сказал он за ужином на третий день после того, как мы стали любовниками.

Я подняла голову от тарелки.

— Что?

— Ты смотрела на Лося. Когда он открывал тебе дверь.

— Я смотрела не на него. Я смотрела на дверь.

— Не ври, — голос его был спокойным, но глаза — чёрными. — Я видел.

— Ты ревнуешь? — спросила я. — К своему охраннику?

— Я не ревную, — сказал он. —