Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Не знаю, — сказал он. — Я ничего не знаю. Я умею только бить и брать. А любить… я не умею. Меня не научили.

— Научитесь, — сказала я. — Я помогу. Если вы позволите.

Он снова поцеловал меня — но уже не зло, а почти нежно. Почти. Как человек, который боится сломать то, что держит в руках. Как человек, который впервые держит в руках что-то хрупкое и не знает, какую силу приложить, чтобы не раздавить.

— Не бросай меня, — прошептал он в мои губы. — Пожалуйста.

— Не брошу.

— Врёшь?

— Попробуй почувствовать.

Он замер. Прижал ладонь к моей груди — туда, где билось сердце. Его рука была тяжёлой, горячей. Я чувствовала её сквозь ткань платья.

— Стучит, — сказал он. — Сильно. Как у кролика.

— Это от страха.

— Или от любви.

— Вы же сказали, что не умеете любить.

— Я не умею, — сказал он. — Но, может быть, умеешь ты. За двоих.

Он опустил руку, отступил на шаг. Я осталась стоять у стены, дрожащая, с разбитыми губами и бешено колотящимся сердцем. Мои колени подкашивались. В ушах шумело.

— Иди в свою комнату, — сказал он. — Мне нужно подумать.

— О чём?

— О том, что я только что сделал. И о том, что будет дальше.

— А что будет дальше?

— Не знаю, — сказал он. — Но теперь мы оба в этой клетке. Ты — моя пленница, я — твой пленник. И я не знаю, кто из нас больше заслуживает жалости.

Он вышел. Я осталась одна в гостиной, прислонившись к стене, на которой ещё осталось тепло его тела.

Я поцеловала деспота. И он поцеловал меня. И это было началом конца — или началом чего-то нового.

Я не знала. Но я хотела узнать.

* * *

Ночью я не спала.

Сидела на подоконнике, смотрела на сад, освещённый луной, и трогала свои губы. Они были припухшими, саднящими — он целовал так, будто хотел стереть все прошлые поцелуи, все прикосновения, всю боль.

«Ты моя».

Он сказал это не как приказ. Как мольбу. Как просьбу о спасении. Я слышала в его голосе то, чего он сам, возможно, не замечал: отчаяние человека, который всю жизнь был один и вдруг понял, что не хочет больше быть один.

Я взяла веточку душицы с тумбочки — свежую, горькую, пахнущую летом и свободой — поднесла к губам.

— Что ты со мной делаешь, Андрей Ветров? — прошептала я. — Почему я не могу тебя ненавидеть? Почему я хочу тебя спасти, даже когда ты пугаешь меня? Почему я смотрю на твои руки, которые ломают пальцы, и вспоминаю, как они гладили меня по голове?

За стеной послышались шаги. Он ходил по коридору. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Как человек, который не может найти себе места.

Мы оба были в клетке. Но теперь решётка была не между нами — вокруг нас.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Передо мной стояло его лицо — злое, растерянное, нежное. Человек, который не умеет любить. И женщина, которая разучилась.

Может быть, вместе мы научимся.

* * *

Утром я проснулась от запаха кофе.

Кто-то поставил чашку на тумбочку. Рядом — записка. Почерк резкий, мужской, с нажимом — я уже узнавала его.

«Завтрак в девять. Приходи. Нам нужно поговорить».

Я села на кровати, отпила кофе. Горький, без сахара — как он любил. Я тоже начала любить такой. Я научилась пить его без сахара — потому что в доме Ветрова не было сахара. Он говорил: «Сахар размягчает. А мне нужно быть твёрдым».

Я оделась — выбрала простое льняное платье, не то, которое он подарил, а своё старое, которое привезла с собой. Мне хотелось напомнить себе, кто я. Не его гостья. Не его пленница. Ирина. Дизайнер. Женщина, которая выжила.

Спустилась в столовую.

Ветров сидел за столом — вчерашняя одежда, небритый, уставший. Под глазами — тени, как у человека, который не спал всю ночь. Но он не выглядел сломленным. Он выглядел так, будто принял какое-то решение.

— Садись, — сказал он.

Я села напротив.

— Я хочу извиниться, — сказал он. — За вчерашнее. Я не должен был целовать тебя без спроса. Я не должен был применять силу. Я не должен был… пугать тебя.

— А со спросом можно? — спросила я.

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Надежда? Что-то, чему я боялась дать имя.

— Если ты разрешишь — да.

— Разрешаю, — сказала я.

— Ирина…

— Я сказала: разрешаю. Но не сегодня. Сегодня я хочу есть. И хочу, чтобы мы просто поговорили. Как люди. Не как хозяин и гостья. Не как деспот и жертва. Просто как Андрей и Ирина.

Он усмехнулся — впервые за утро. Устало, но искренне.

— Хорошо, — сказал он. — Ешь. Потом поговорим.

Мы ели молча. Омлет, кофе, тосты. Обычный завтрак в доме, который перестал быть чужим.

Но это была не та тишина, что между врагами. Это была тишина между людьми, которые только что поняли, что они не враги.

И, может быть, не просто не враги.

После завтрака он взял меня за руку. Просто взял — и не отпускал. Мы сидели за столом, держась за руки, и смотрели в окно на сад, где росла душица.

— Что теперь будет? — спросила я.

— Не знаю, — сказал он. — Но теперь мы вместе. Вместе будем решать.

— Вместе?

— Да. Ты и я. Если ты, конечно, не передумала.

Я посмотрела на его руку — большую, сильную, с длинными пальцами, которые вчера ломали чужую кость, а сегодня держали мою ладонь так нежно, будто я была из стекла.

— Не передумала, — сказала я. — И не передумаю.

Он поднёс мою руку к губам, поцеловал — легко, почти невесомо.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не сбежала. За то, что не испугалась. За то, что дала мне шанс.

— Не благодарите, — сказала я. — Я делаю это не для вас. Я делаю это для себя. Я устала быть жертвой. Я хочу быть той, кто выбирает.

— И что ты выбираешь?

— Вас, — сказала я. — Я выбираю вас, Андрей Ветров. Со всеми вашими пальцами, ангарами и кошмарами. Со всем, что вы есть.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца.

— Ты с ума сошла, — сказал он. — Я — монстр.

— Монстры не сидят на кухне с женщиной, которую могли бы убить, и держат её за руку.

— Монстры не умеют любить.

— А вы уже любите? — спросила я.

Он замолчал. Его пальцы сжали мою руку —