Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Обещаете?

— Я не даю обещаний, — сказал он. — Я даю слово. И слово Ветрова не расходится с делом.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, без горечи, без страха.

— Верю, — сказала я. — Почему-то верю.

Он не отпустил мою руку. Мы сидели так — держась за руки, глядя на огонь — и молчали.

Это было больше, чем поцелуй. Это было начало.

* * *

() Я рассказала ему о своей первой работе. О том, как пришла в студию «Дом мечты» стажёркой, как мыла кисти и бегала за кофе. О том, как первый проект — туалетная комната в загородном доме — отвергли три раза, а на четвёртый приняли и сказали: «Неплохо для новичка».

— Я плакала в подсобке от счастья, — сказала я. — Чужая дама будет мыть руки в комнате, которую придумала я. Это было… волшебно.

— А что потом? — спросил он.

— Потом были другие проекты. Гостиные, спальни, кухни. Я любила свою работу. Я была в ней — вся, без остатка.

— А теперь? — он посмотрел на меня. — Ты хочешь вернуться?

— Я хочу рисовать, — сказала я. — Неважно, что. Эскизы, картины, портреты. Я хочу чувствовать краски в руках. Хочу пахнуть терпентином, а не перегаром. Хочу… хочу быть собой.

— Будешь, — сказал он. — Я помогу.

— Вы уже помогаете, — сказала я. — Мольберт, краски, блокнот… вы вернули мне меня.

— Это не я, — сказал он. — Это ты. Ты не сломалась. Ты выжила. Я просто дал тебе инструменты.

— И руку, — сказала я. — Вы дали мне руку, когда я боялась.

Он сжал мои пальцы сильнее.

— Я буду давать тебе руку всегда, — сказал он. — Даже если ты не захочешь.

— Захочу, — сказала я. — Я очень хочу.

Глава 10

Денис пришёл на десятый день.

Я сидела в гостиной, рисовала — очередной портрет Ветрова, теперь маслом, на котором у меня наконец-то начало получаться. Я поймала тот самый свет, который падал на его лицо по вечерам, когда он сидел у камина с бокалом коньяка. Тени ложились правильно, глаза — эти серые, тяжёлые глаза — смотрели со холста с той самой смесью холода и боли, которая сводила меня с ума.

Он был в кабинете, работал. Я слышала, как он иногда говорит по телефону — коротко, жёстко, отрывисто. Его голос проходил сквозь стены, и я ловила себя на том, что прислушиваюсь, даже когда не хочу. Ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда он произносит что-то особенно резкое — потому что теперь я знала, что за этой резкостью скрывается тот, кто гладил меня по голове всю ночь.

Дом жил своей обычной жизнью — тихой, размеренной, почти домашней. Я начала привыкать к этому ритму: утренний кофе, часы рисования, обед в одиночестве или иногда с ним, вечер у камина. Я начала привыкать к нему.

А потом я услышала крики.

Сначала я не поняла, что это. Голос доносился с улицы, со стороны ворот. Мужской, хриплый, пьяный. Знакомый. Слишком знакомый. Тот, который звучал в моих кошмарах годами. Тот, который приказывал, унижал, угрожал.

Слишком знакомый.

— Ирка! Ирка, выходи! Ты моя жена, ты должна меня слушать! Выходи, я сказал!

Денис.

Кисть выпала из моей руки. Краска — алая, как кровь — растеклась по холсту, испортив портрет. Алая полоса перечеркнула его лицо — будто рана. Будто предзнаменование. Я смотрела на эту полосу и не могла пошевелиться.

— Ирка! Ты слышишь меня? Ты моя! Я не отдам тебя этому бандиту! Выходи!

Я подошла к окну. Дрожащими руками отдёрнула штору.

За воротами стоял Денис. Пьяный, растрёпанный, в грязной куртке, которая когда-то была моей — я купила её на последние деньги, а он забрал, сказал, что «мужику нужнее». Он размахивал руками, кричал, пытался пролезть сквозь решётку. Его лицо было красным, опухшим — то ли от похмелья, то ли от злобы. На губах — пена.

— Ирка! Ты слышишь меня? Выходи! Я знаю, ты там! Я требую, чтобы ты вышла! Ты моя жена, ты обязана!

«Ты обязана».

Я слышала эту фразу тысячи раз. «Ты обязана готовить». «Ты обязана терпеть». «Ты обязана молчать, когда я бью». «Ты обязана радоваться, когда я возвращаюсь». Обязана, обязана, обязана.

Я больше никому ничего не обязана.

Но ноги не слушались. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

— Ирина, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Ветров стоял в дверях гостиной, уже в куртке, с холодным, каменным лицом. Он смотрел на меня — и в его глазах не было привычной теплоты, которая появилась за последние дни. Только сталь. Только Ветряк.

— Сиди здесь, — сказал он. — Не выходи.

— Что вы сделаете? — спросила я. Голос дрожал, хотя я пыталась его контролировать.

— То, что должен.

Он вышел. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как заскрипел гравий под его шагами — тяжёлыми, размеренными, неспешными. Он не торопился. Он был уверен в себе.

А я осталась стоять посреди гостиной, сжимая в руке испачканную краской кисть, и не знала, что делать.

* * *

Я подошла к окну.

Ветров вышел за ворота. За ним — Лось и двое охранников. Они встали полукругом, перекрывая Денису доступ к территории.

Денис, увидев их, не испугался. Наоборот — заорал громче, размахивая руками, как мельница.

— Ты! — он ткнул пальцем в Ветрова, палец дрожал. — Ты украл мою жену! Она моя! Я не давал согласия!

— Она не твоя, — спокойно сказал Ветров. — Она никто. Она свободный человек.

— Свободный? — Денис засмеялся — истерично, дико, с надрывом. В этом смехе было что-то безумное. — Она моя жена! Она обязана мне подчиняться! А ты её держишь взаперти, трахаешь, наверное, пользуешься, пока я тут по улицам шляюсь!

— Заткнись, — сказал Ветров. Его голос стал тише — и от этого страшнее. Я знала этот тон. Так он говорил с Борисом в ангаре перед тем, как сломать ему палец.

— Не заткнусь! — Денис не чувствовал опасности. Или чувствовал, но алкоголь заглушал инстинкты. — Я пришёл за ней! Отдай её, или я в полицию пойду! Ты — бандит, у тебя оружие, ты похитил человека! У тебя здесь, наверное, нарколаборатория! Я всё расскажу!

— Рассказывай, — равнодушно сказал Ветров. — У тебя есть неделя, чтобы вернуть деньги. Ты не вернул. Теперь ты должен не четыре миллиона, а шесть. Проценты капают каждый день.

— Нет у меня денег! — закричал Денис. — И не будет! Я всё проиграл, всё! А Ирка — моя! Я её не отдам! Она мне нужна!

— Зачем она тебе? — Ветров склонил голову набок, как любопытный зверь. — Чтобы