Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

так же смотрел на меня тяжёлым взглядом, всё так же отдавал приказы охране, всё так же исчезал на час в день, чтобы позвонить по делам. Но в его движениях появилась какая-то… осторожность. Как будто он боялся меня спугнуть.

Или боялся себя.

— Ты сегодня не ела, — сказал он за ужином.

— Не хотелось.

— Ты худеешь. Это плохо.

— С чего вы взяли? Вы меня не взвешиваете.

— Я смотрю, — сказал он. — Я всегда смотрю.

Я покраснела. Он сказал это так просто, как будто речь шла о погоде. Но в его голосе было что-то, от чего у меня замерло сердце.

— Я не специально, — сказала я. — Просто аппетита нет.

— Завтра у меня для тебя кое-что есть, — сказал он. — Может быть, аппетит появится.

— Что?

— Увидишь.

Он встал и вышел, оставив меня с недоеденным ужином и горящим любопытством.

* * *

На следующее утро я проснулась от странного запаха.

Краски. Свежие, масляные, с терпентином. Так пахло в моей мастерской много лет назад, когда я ещё была дизайнером, когда у меня были деньги, заказы, будущее.

Я села на кровати.

В комнате что-то изменилось.

Мольберт. Новый, настоящий, не тот ученический, который мне принёс Лось, а профессиональный, буковый, с регулировкой высоты и ящиком для красок. Рядом — набор масляных красок, кисти, растворители, палитра. Всё новое, дорогое, пахнущее возможностью.

Я спустила ноги с кровати, подошла босиком. Провела пальцем по дереву — гладкому, тёплому, живому. В ящике лежали кисти — разных размеров, из натурального ворса, такие, о которых я могла только мечтать. Краски — в тюбиках, с золотыми этикетками, профессиональная серия. Я взяла один тюбик, выдавила каплю на палец. Ультрамарин. Густой, глубокий, как ночное небо.

— Что это? — прошептала я.

— Это подарок, — голос раздался сзади.

Я обернулась. Ветров стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нём была домашняя одежда — впервые я видела его не в костюме: простая серая футболка, чёрные брюки. Без пиджака, без галстука, без брони. Я заметила, что он босиком — его пальцы сжимали край дверного косяка, как будто он боялся войти.

— Зачем? — спросила я.

— Ты сказала, что любишь рисовать. Я подумал, что масло тебе понравится больше, чем карандаш.

— Это… это очень дорого. Я видела такие краски в каталогах. Они стоят как… как несколько месяцев моей жизни в той квартире.

— Я могу себе позволить, — сказал он. — И ты заслуживаешь лучшее.

— Я не заслужила, — сказала я. — Я ничего для вас не сделала.

— Ты сделала, — сказал он тихо. — Ты осталась. Ты не сбежала. Ты смотришь на меня как на человека. Этого достаточно.

Я провела пальцем по буковой раме мольберта. Она была тёплой — как живая. Я подняла холст — загрунтованный, натянутый на подрамник, идеально белый. Он ждал. Ждал, когда я начну.

— Спасибо, — сказала я. — Я не знаю, как благодарить.

— Не благодари, — сказал он. — Рисуй. Это лучшая благодарность.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его:

— Андрей.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без «вы». Он заметил. Я видела, как напряглись его плечи.

— Да?

— Спасибо, — сказала я ещё раз. — Не за краски. За то, что вы помните. За то, что слушаете. За то, что вам не всё равно.

Он не обернулся. Стоял спиной ко мне, и я видела, как поднимаются и опускаются его плечи — глубокое дыхание, попытка взять себя в руки.

— Рисуй, — повторил он и вышел.

* * *

Я рисовала весь день.

Сначала наброски — сад за окном, яблоню, фонтан, старую скамейку под душицей. Потом портрет — его, по памяти. Но маслом писать сложнее, чем карандашом, и у меня не получалось. Краски ложились не так, как надо, тени были слишком резкими, свет — слишком бледным.

Я злилась. На себя, на свои неумелые руки, на то, что потеряла три года практики. Раньше я могла написать этюд за час — уверенно, смело, не боясь ошибиться. Теперь каждый мазок давался с трудом.

— Ты злишься? — спросил Ветров, заглянув в комнату вечером.

— Я не умею писать маслом, — сказала я. — Я дизайнер, а не художник. Я рисую эскизы, а не картины.

— Научишься, — сказал он, подходя ближе. Он смотрел на мои неудавшиеся наброски — кривые линии, грязные смешения цветов. — У тебя будет время.

— У меня нет времени. Через несколько дней, когда Денис не вернёт деньги, вы меня продадите.

Он замолчал. Взял с мольберта один из набросков — тот, где я пыталась писать сад. Рассмотрел.

— Не продам, — сказал он.

— Что?

— Ты слышала. Я не продам тебя. Даже если Денис не вернёт деньги.

— А что вы сделаете?

Он повернулся ко мне. В его глазах было что-то, чему я боялась дать имя — твёрдость, граничащая с нежностью.

— Оставлю тебя здесь.

— В качестве кого?

Он подошёл ближе — так близко, что я чувствовала его дыхание.

— В качестве той, кто сама захочет остаться, — сказал он. — Я не держу рабынь, Ирина. Я уже говорил. Ты либо гостья, либо хозяйка. Выбирай.

— А если я не хочу выбирать?

— Тогда я подожду, — сказал он. — У меня есть время. Я умею ждать.

Он вышел. Я осталась с мольбертом, красками и словами, которые никак не укладывались в голове.

Он не продаст меня. Он оставит меня. Если я захочу.

А я хотела?

Я не знала.

* * *

() Я подошла к окну. Сад тонул в сумерках, фонарь у забора зажёгся — жёлтый, тёплый. Где-то внизу, на скамейке под яблоней, сидел Ветров. Один. С сигаретой. Смотрел на небо.

Он часто сидел там по вечерам. Я замечала — каждый день, после ужина, он уходил в сад. Никого не брал с собой. Просто сидел и смотрел на звёзды. Или на свои мысли.

Мне хотелось спуститься. Сесть рядом. Спросить, о чём он думает. Но я не решалась. Между нами всё ещё было расстояние — не физическое, другое. То, которое нельзя измерить метрами. Он был закрыт. Как книга на чужом языке. Я видела буквы, но не понимала слов.

— Скоро ты откроешься, Андрей Ветров, — прошептала я. — Я подожду. Я умею ждать. Ты меня научил.

* * *

На следующее утро он пришёл снова.

Не один. В руках он держал что-то, завёрнутое в ткань — старую, выцветшую, но бережно сложенную. Я узнала эту ткань — бабушкина скатерть, с которой я не хотела расставаться даже когда Денис требовал продать «всё старьё».

— Это тебе, — сказал он, протягивая.

— Что это?

— Разверни.

Я взяла свёрток, развернула ткань.

И замерла.