Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

за мной — но не мешал. Я подошла к зарослям, сорвала веточку, поднесла к носу. Горький, пряный, живой запах. Запах детства. Запах безопасности. Запах того, что я потеряла и, наверное, уже никогда не найду.

Я вернулась в комнату, заварила чай — горничная оставила кипяток в термосе — бросила в кружку душицу. Села на подоконник, обхватив колени руками, и стала пить маленькими глотками.

Тепло разливалось по телу, но не могло согреть меня изнутри.

Я думала о Ветрове. О его руках — тех, которые гладили меня по голове, и тех, которые ломали пальцы. О его глазах — тёплых на кухне и ледяных в ангаре. О его голосе — когда он шептал «не бойся меня» и когда приказывал «заткнись».

Кто он на самом деле? Монстр или человек? Деспот или спаситель? Имею ли я право оставаться здесь после того, что увидела?

У меня не было ответов. Только чай с душицей и тяжёлое, давящее чувство в груди.

Я легла в кровать, закрыла глаза. Долго не могла уснуть — ворочалась, сбивала простыни, считала до ста. Но сон всё не шёл. И когда он наконец пришёл — он принёс кошмар.

* * *

Мне приснился ангар.

Тот же самый — серый, сырой, с мигающей лампой под потолком. Но теперь в нём не было ни охранников, ни Бориса. Только я и Ветров.

Он стоял у стола, сжимая в руке плоскогубцы. Его лицо было каменным, глаза — чёрными, бездонными, как две дыры в реальность. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ничего — ни тепла, ни злобы, ни усталости. Только пустота.

— Ирина, — сказал он. — Ты должна.

— Что я должна? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим, далёким.

— Заплатить.

— У меня нет денег.

— Не деньгами, — он шагнул ко мне. Плоскогубцы блеснули в свете лампы. — Тобой.

Я попятилась, упёрлась спиной в холодную бетонную стену.

— Я не вещь, — сказала я. — Меня нельзя отдать, продать или обменять.

— Ты уже продана, — он подошёл вплотную. Я чувствовала его дыхание — холодное, без запаха. — Ты — моя. Скажи, что нет — и я уйду.

— Нет, — сказала я громче. — Я не твоя. Я ничья.

Он поднял плоскогубцы. Я увидела, как они приближаются к моей руке — медленно, неумолимо, как судьба.

— Тогда умри, — сказал он.

Я закричала.

* * *

— Ирина! Ирина, проснись!

Я открыла глаза. Ветров сидел на краю моей кровати, держал меня за плечи. Его лицо было встревоженным — я никогда не видела его таким. Бледный, растрёпанный — он, наверное, спал, когда услышал мой крик. На нём была только белая футболка и домашние брюки — без пиджака, без галстука, без брони.

— Ты кричала, — сказал он. — Я услышал через стену.

— Мне приснился кошмар, — прошептала я. — Про ангар. Про Бориса. Про вас.

— Я напугал тебя.

— Да.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел.

— Зачем вы взяли меня с собой? Зачем заставили смотреть?

Он помолчал. Отпустил мои плечи, сел рядом — не вплотную, оставив полметра. Я видела, как он сжимает и разжимает пальцы — те самые, которые в моём сне держали плоскогубцы.

— Потому что ты должна знать, кто я, — сказал он. — Я устал притворяться. Я не герой любовного романа, Ирина. Я бандит. Я ломаю пальцы. Я убиваю. Я делаю это не потому, что мне нравится. А потому, что это единственный язык, который понимают мои враги.

— А я? Я ваш враг?

— Нет, — сказал он. — Ты — моя гостья. Моя… — он запнулся, подбирая слово, — моя забота. Я не хотел, чтобы ты боялась меня.

— Я боюсь, — сказала я. — Но не вас.

— А кого?

— Тех, кто за дверью. Тех, кто хуже вас. Тех, кто придёт, если вы меня отпустите.

Он смотрел на меня. В его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце. Боль человека, который всю жизнь был монстром для других — и вдруг понял, что не хочет быть монстром для неё.

— Не бойся меня, — сказал он тихо. — Бойся тех, кто за дверью. Я хотя бы не делаю больно без причины. А они — будут.

Он протянул руку, коснулся моих волос. Неуклюже, как будто не знал, как это делается — гладить женщину по голове, утешать её, говорить, что всё будет хорошо. Погладил — раз, другой, третий. Его пальцы дрожали — я чувствовала эту дрожь.

— Спи, — сказал он. — Я посижу с тобой.

— Не уходите, — попросила я.

— Не уйду.

Я закрыла глаза. Чувствовала его руку на своих волосах — тёплую, тяжёлую, надёжную. Ту же руку, которая сегодня ломала палец Борису. И которая сейчас гладила меня так нежно, как будто я была чем-то хрупким, бесценным, единственным.

Как это возможно? Как один и тот же человек может быть таким разным?

Я не знала ответа. Но знала, что не хочу, чтобы он уходил.

— Андрей, — прошептала я.

— Что?

— Спасибо, что пришли.

Он не ответил. Но его рука не остановилась. Гладила, гладила, гладила — пока я не провалилась в сон.

Без сновидений.

* * *

Утром его не было.

Я проснулась одна. Солнце уже стояло высоко — за окном пели птицы, в саду кто-то работал газонокосилкой. Обычное утро. Как будто вчерашнего дня не было. Как будто ангар, кровь и сломанный палец — просто страшный сон.

На тумбочке — стакан воды и две таблетки успокоительного. Рядом — записка.

Почерк резкий, мужской, с нажимом — таким же, каким он писал первую записку. «Ты свободна. Но останься». Теперь — другая.

«Ты кричала во сне. Я подумал, что тебе это поможет. Завтрак в девять. Если хочешь поговорить — я в кабинете».

Я сжала записку в кулаке.

Он сидел со мной всю ночь. Гладил по голове. Оставил таблетки. Написал записку.

Тот же человек, который вчера ломал палец наркоторговцу.

Кто он? Я не знала. Но я хотела узнать.

Глава 9

Три дня после встречи в ангаре были странными.

Ветров не уезжал. Он работал в кабинете, выходил только к обеду и ужину. Я рисовала — всё те же портреты, всё того же человека. Мой мольберт стоял в углу кабинета, и я проводила там часы, ловя его профиль, его руки, его редкие улыбки.

Мы почти не разговаривали. Но тишина между нами была не враждебной — другой. Той, когда слова не нужны. Когда достаточно просто быть рядом.

Я заметила, что он изменился. Не стал мягче — нет. Он всё