Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

— Я верну, Андрей Сергеевич, клянусь!

— Клялся уже. Не помогает.

Ветров подошёл к столу. Я смотрела, как его пальцы — длинные, сильные, которые вчера так неуклюже гладили меня по голове — берут плоскогубцы. Спокойно, без дрожи, без колебаний. Как будто это была не пытка, а рутинная операция.

— Ирина, отвернись, — сказал Ветров.

— Что? — я не поняла.

— Отвернись. Тебе не нужно на это смотреть.

— А зачем вы меня привезли?

— Чтобы ты поняла, кто я. Но не для того, чтобы ты видела это.

Он смотрел на меня. В его глазах — не жестокость. Усталость. И какая-то странная надежда — что я отвернусь, что не буду смотреть, что останусь той Ириной, которая рисует портреты и заваривает чай с душицей.

— Я останусь, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Долго. С вызовом. И с чем-то ещё — с сожалением?

— Как хочешь, — сказал он. — Но потом не жалуйся.

* * *

Он взял Бориса за руку.

— Левую или правую? — спросил он. — Ты правша?

— Правую, — прошептал Борис.

— Значит, левую. Чтобы ты мог работать и зарабатывать.

Хруст.

Я не закричала. Не закрыла глаза. Смотрела.

Борис закричал — дико, страшно, как зверь, попавший в капкан. Его палец — мизинец — теперь торчал под неестественным углом, белая кость блеснула сквозь разорванную кожу. Кровь потекла по руке, капая на бетонный пол.

Я смотрела на эту кровь и не могла отвести взгляд.

Почему я не кричу? Почему не падаю в обморок? Почему мои ноги держат меня, хотя внутри всё переворачивается?

Потому что я видела кровь раньше. Свою. Денис бил меня так, что кровь шла из носа, из губы, из рассечённой брови. Я знала вкус собственной крови — солёный, металлический, отвратительный. Я знала, как это больно — когда тебе ломают не палец, а жизнь.

Но Денис бил меня в пьяной злобе. А Ветров ломал палец Борису с холодной, расчётливой жестокостью.

Что страшнее? Пьяная злоба или холодный расчёт? Я не знала.

— Это тебе напоминание, — сказал Ветров, бросая плоскогубцы на стол. Плоскогубцы звякнули о металл, и этот звук показался мне громче, чем крик Бориса. — Через неделю я приду за деньгами. Если не будет — сломаю ещё один. А потом — ещё. Пока не кончатся пальцы. А потом — займусь ногами.

— Я верну, — всхлипывал Борис. — Я верну, я всё верну.

— Уведите его, — сказал Ветров охранникам.

Бориса подняли, выволокли из ангара. Он не шёл — его волокли, как куклу с оборванными нитями. Его крик затих за дверью.

Я стояла и смотрела на пол, где осталась лужица крови. Маленькая. Тёмная. Почти чёрная в мигающем свете лампы.

Она была.

* * *

— Ты в порядке? — спросил Ветров, подходя ко мне.

Он вытер руки платком — белым, накрахмаленным. На платке остались красные разводы. Он сунул его в карман пиджака, как будто это была просто грязь.

— Нет, — сказала я. — Вы сломали человеку палец. Как вы можете быть таким жестоким?

— Я могу быть ещё жестче, — он взял меня за плечи, заглянул в глаза. Его пальцы были тёплыми — теми же, что минуту назад сжимали плоскогубцы. От этого тепла мне стало дурно. — Ты хотела увидеть, кто я. Увидела. Теперь знаешь.

— Зачем вы меня привезли?

— Чтобы ты поняла: я не добрый. Не мягкий. Я — Ветряк. И я не прощаю долгов.

— А меня вы простили?

— Ты не должна, — сказал он. — Ты — гарантия. С тобой другой разговор.

Он отпустил меня, пошёл к машине. Я смотрела на его спину — широкие плечи, идеальная посадка пиджака. Он был красив. Опасен. Страшен.

И почему я не чувствую отвращения?

Почему, глядя на кровь на его платке, я вспоминаю, как он гладил меня по голове прошлой ночью? Почему в голове смешиваются эти два образа — жестокий Ветряк и неуклюжий Андрей, который не знает, как утешить плачущую женщину?

— Поехали, — сказал он. — На сегодня хватит.

* * *

Всю дорогу домой я молчала.

Смотрела в окно, на серый город, и не видела ничего. Перед глазами стоял Борис — его крик, его сломанный палец, его кровь на бетонном полу. И пальцы Ветрова — те же самые, которые держали меня за плечи, которые брали плоскогубцы.

Ветров сломал человеку палец. Без колебаний. Без жалости. Как будто это была не боль, а бизнес-процесс. «Левую или правую? Ты правша? Значит, левую».

И этот человек вчера сидел со мной на кухне, пил чай, говорил о детдоме и душице. Этот человек сказал мне «спасибо за ужин». Этот человек держал в руке веточку, как ребёнок — чудо.

Кто он? Я не знала. И это пугало больше, чем сломанные пальцы.

— Ты злишься на меня? — спросил Ветров, когда мы въехали в ворота особняка.

— Нет, — сказала я. — Я злюсь на себя.

— За что?

— За то, что не чувствую того, что должна чувствовать. Вы сломали человеку палец, а я… я не ненавижу вас. Почему?

Он посмотрел на меня. Долго. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или облегчение?

— Потому что ты знаешь, что он не святой, — сказал Ветров. — Борис — наркоторговец. Он продаёт смерть детям. Ты бы хотела, чтобы я пожалел его?

— Я не знаю, — честно сказала я. — Я не знаю, что правильно.

— В моём мире нет правильного и неправильного. Есть свои и чужие. Своих я защищаю. Чужих — наказываю.

— А я? Я своя или чужая?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах я увидела ту самую борьбу — между Ветряком и Андреем. Между тем, кто ломает пальцы, и тем, кто гладит по голове.

— Пока не знаю, — сказал он. — Но ты не чужая.

Он вышел из машины, оставив меня одну.

* * *

Я поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать.

Руки дрожали. Всё тело дрожало — крупной, нервной дрожью, которую я не могла остановить. Я обхватила себя за плечи, раскачивалась вперёд-назад, пыталась успокоиться.

Не получалось.

Перед глазами — палец Бориса. Хруст. Кровь. Белая кость. И лицо Ветрова — спокойное, почти скучающее. Как будто он не палец ломал, а подпись ставил под договором.

Я встала, подошла к окну. В саду было тихо. Дул ветер, шевелил ветки яблонь. Заросли душицы у забора серебрились в лунном свете.

Душица. Мама говорила, она лечит душу. Может быть, сейчас — тот самый случай?

Я вышла в сад. Лось, как тень, последовал