Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева

остановился в шаге. — Здесь, по крайней мере, вас не бьют. Здесь у вас есть комната, еда, безопасность. Это не рай, Ирина. Но это лучше, чем ад, в котором вы жили.

Он протянул руку и взял мою кружку. Я вздрогнула, но не отступила. Он повертел её в руках, прочитал надпись, провёл пальцем по трещине.

— Будь сильной, — прочитал он вслух. — Хороший совет. Я последую ему.

Он поставил кружку обратно на стул.

— Я не буду прикасаться к вам, Ирина, — сказал он. — Пока вы сами этого не захотите. Но вы должны знать: вы моя. Моя гостья, моя ответственность, моя… — он запнулся, подбирая слово, — моя ставка.

— Ставка в чём?

— В игре, которую вы не понимаете. И лучше вам её не понимать.

Он нажал кнопку на столе. Вошёл охранник — тот самый, со шрамом, которого цепляющий называл Лось.

— Проводите Ирину в её комнату. И проследите, чтобы у неё было всё необходимое. Полотенца, халат, тапочки. И спросите у неё, что она хочет на ужин.

— Слушаюсь, — сказал Лось.

Я направилась к двери. На пороге обернулась.

— Андрей Ветров, — сказала я. — Вы думаете, что купили меня. Но вы ошибаетесь. Меня нельзя купить. Меня можно только завоевать.

Он усмехнулся — впервые по-настоящему, уголками губ и глазами. Усмешка вышла кривой, почти горькой.

— Посмотрим, Ирина. Посмотрим.

* * *

Комната оказалась красивой.

Большой, светлой, с высокими окнами, выходящими в сад. Белые стены, светлая мебель, огромная кровать с шёлковым бельём. На туалетном столике — ваза с душицей. Свежей. Только что сорванной.

Я подошла, понюхала. Пахло детством, безопасностью, надеждой. Я закрыла глаза и на секунду перенеслась в бабушкин дом — маленький, деревянный, с печкой и половиками. Бабушка сидит на кухне, заваривает чай с душицей, напевает что-то старинное. Мне пять лет, и весь мир помещается в этой кухне. И нет никаких Денисов, долгов, бандитов.

— Хозяин распорядился, — сказал Лось с порога. — Он редко кого селит в эту комнату. Вы особенная.

— Особенная? — я горько усмехнулась, возвращаясь в реальность. — Заложница, которую обменяли на долги. Да, очень особенное положение.

— Вы не заложница, — сказал Лось. — Вы гостья. Разница есть.

— Какая?

— Заложников пытают. Гостей — нет. — Он помолчал, потом добавил: — Я здесь десять лет. Ни разу не видел, чтобы хозяин привёз женщину в дом и поселил в эту комнату. Обычно они в гостевом флигеле. А эта — мамина.

— Мамина?

— Мать хозяина здесь жила. Когда была жива. Он после её смерти никого сюда не пускал. А вас пустил.

Лось ушёл, закрыв за собой дверь. Я не слышала щелчка замка — дверь не запиралась. Я могла выйти в любую минуту.

Но куда?

Я подошла к окну. Внизу — сад. Дальше — лес. А за лесом — город, в котором у меня нет ни дома, ни работы, ни друзей. Только долги и муж-предатель.

Я села на кровать, обняла подушку. Пахло чисто, свежо, незнакомо. И где-то глубоко — душицей. Мать Ветрова тоже пахла душицей. Случайность? Или он выбрал эту комнату специально?

Я в логове зверя. Но почему моё сердце стучит не только от страха?

* * *

Вечером я спустилась в столовую.

Ветров уже сидел за столом — один, перед нетронутой тарелкой. Увидев меня, он кивнул на стул напротив.

— Садись.

Я села. Передо мной появилась тарелка с супом — ароматным, золотистым, с зеленью. Повар, наверное, старался. Или Ветров приказал.

— Ешь, — сказал он.

— Я не голодна.

— Ешь, — повторил он. — Я не люблю, когда мои гости голодают. Это выглядит как протест. А протесты я пресекаю.

Я взяла ложку. Суп оказался вкусным — домашним, с курицей, с укропом, с любовью. Я не ела такого давно. Год? Два? Денис не любил супы — говорил, что это «бабская еда». Мы ели макароны. Или ничего.

— Кто готовит? — спросила я.

— Повар. Его зовут Виктор Иванович. Он работает на меня десять лет. Хороший мужик. Молчит, когда надо, и готовит, как бог. — Ветров отпил из стакана — вода, без льда, без лимона. — Завтра скажешь ему, что хочешь. Он приготовит.

— У вас есть семья? — спросила я.

— Нет.

— Почему?

Он посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тень — боль? гнев? усталость? Я не знала. Но пауза затянулась.

— Потому что в моей работе не место семье, — сказал он наконец. — Семья — это слабость. А слабых убивают.

— Но вы же человек. Неужели вам не хочется… любви, тепла, дома?

— Дом — это здесь. — Он обвёл рукой столовую. Дорогая мебель, хрусталь, картины на стенах. Но всё это было мёртвым. Музейным. — А любовь… любовь приходит тогда, когда её не ждёшь. И уходит так же.

Он отодвинул тарелку, встал.

— Завтра у меня будут дела. Ты останешься дома. Охрана получила инструкции: кормить, поить, не трогать. Если захочешь гулять — гуляй по саду. Дальше забора — нельзя.

— А если я захочу рисовать? — спросила я.

Он замер.

— Рисовать?

— Я же дизайнер. Я рисую эскизы. У меня нет бумаги, нет карандашей. Всё осталось в квартире. Ноутбук забрали, бумаги… не знаю, может, выкинули.

Он молчал так долго, что я подумала: сморозила глупость. Зачем бандиту карандаши? Зачем ему мои эскизы?

— Бумагу и карандаши тебе принесут завтра, — сказал он наконец. — Если ты не врёшь.

— Не вру.

— Увидим.

Он вышел из столовой. Я осталась одна перед тарелкой почти нетронутого супа.

И впервые за долгое время мне захотелось есть.

* * *

Ночью я не спала.

Лежала на шёлковых простынях, смотрела в потолок и думала. О Денисе, который продал меня. О Ветрове, который купил. О себе — вещи, которую переложили из рук в руки.

Но я не вещь.

Я запомнила это. И решила: что бы ни случилось, я останусь человеком. Буду рисовать, дышать, жить. Даже если эта жизнь — золотая клетка.

В комнате было тихо. Я слышала, как дышит дом — гудит где-то внизу вентиляция, поскрипывают половицы. Старый дом. С историей. С призраками. С матерью, которая собирала душицу и пахла летом.

Я встала, подошла к окну. В саду горел фонарь — один, жёлтый, у самого забора. Под ним стоял мужчина. Ветров. Он курил, смотрел на небо и не двигался.

Неподвижный, как ветряк в безветренный день.

О чём он думал? О долгах? О врагах? О матери? О женщине, которую поселил в её комнату?

— О чём вы думаете, Андрей Ветров? — прошептала я.

Он не услышал. Или сделал вид.

Я вернулась в кровать, закрыла глаза. И впервые за три года я заснула без