Обман - Наталия Джастер

Кто-то из слуг бросил Поэту мешочек. Выудив оттуда еще шесть свечей, он раздал их монархам в знак приветствия. Используя свечу моей матери, они зажгли свои собственные, вновь частично осветив зал.

Сделав последний поклон, шут отвернулся, исключив меня из этого ритуала. Я притворилась, что мне все равно. Я даже зашла так далеко, что демонстративно и громко хмыкнула.

Мне следовало держать рот на замке.

Поэт замер на полушаге, уловив этот звук.

Мгновение повисло в воздухе, как задержанное дыхание. Затем он развернулся — в буквальном смысле закружился на месте — и ленты на его запястье взметнулись. После этого он оглядел зал, словно вспомнил нечто важное.

«Хм, — говорило это коварное выражение лица. — Я кем-то пренебрег. Кто бы это мог быть?»

Его глаза скользнули по залу, эти печально известные радужки обыскивали толпу. Семерка захихикала, а я подавила желание одарить их свирепым взглядом.

Взгляд шута проплыл по собравшимся, а затем приковался ко мне. Эти необузданные глаза блеснули угрожающим озорством — и фамильярностью, словно он уже выучил мои черты лица, словно он заметил меня задолго до того, как я заметила его. Тяжесть его взгляда вдавила меня в стул, и это давление было похоже на ту невидимую тяжесть, что я чувствовала ранее.

В моей голове зазвенел тревожный колокол, пока бесконечное количество глаз фокусировалось на нас. Отказываясь съеживаться, я вздернула подбородок. Наша аудитория наблюдала, как шут неспешным шагом направляется ко мне, попутно засовывая руку в мешочек. Пусть это и было по-детски раздражительно, но я приму эту дурацкую свечу, а затем нарочито оставлю ее незажженной. Это послужит сигналом, что я считаю его выходки жалкими и недостойными похвалы.

Моя ладонь раскрылась в ожидании свечи. Поэт порылся в мешочке, затем пантомимой изобразил, как проверяет кучу карманов, которых у него не было, затем взглянул себе под ноги. Он оказался с пустыми руками. В насмешливом жесте он пожал плечами, глядя на бедную маленькую меня, и отвернулся от моей жалкой протянутой ладони. Она так и зависла в воздухе — открытая, но отвергнутая.

Публичный приговор. Прямое оскорбление.

Зал взорвался хохотом. Элиот, предатель, прижал кулак ко рту, чтобы скрыть смешки. Моя мать одарила меня веселой, но примирительной улыбкой.

Я задумалась о ленте в своем ящике. Ее можно было использовать для многих вещей, помимо выражения восхищения кем-либо. Например, чтобы задушить его. Чтобы связать ему запястья и перекрыть кровообращение.

В зал вкатилась пара босых акробатов, балансирующих на огромных обручах. На мужчине и женщине были только обтягивающие штаны, плотно прилегающие к их конечностям, а грудь и розовые соски женщины были выставлены напоказ точно так же, как и торс ее партнера.

По сигналу Поэта они скользнули на пол и принялись вращать обручи над головами. Пока фоновое представление и музыка продолжались, гости начали разбредаться, бросая еду в погоне за легкомыслием.

Свечи потускнели, их мягкий свет позолотил огромное пространство и создал затененные углы. По мере того как темных ниш становилось все больше, пир превращался в вакханалию. Несколько гуляк играли в кости: проигравшая дула губы и расшнуровывала свой лиф. Томная парочка сплелась, как змеи, их бедра сцепились и медленно вращались в танце. Два рыцаря, казалось, позабыли о своем оружии, вжимаясь друг в друга, слившись губами воедино и толкаясь бедрами об колонну на глазах у небольшой толпы.

Не оглядываясь, Поэт покинул зал. В ту секунду, как он ушел, гравитация восстановилась, и втягивать воздух стало легче. Со временем мое дыхание успокоилось. Без сомнения, я видела его в последний раз.

То, что я продолжала вытягивать шею и поглядывать на главные двери, не имело никакого смысла, как и мое ожидание, которое сдувалось с каждой секундой его отсутствия. Хотя мои выдохи становились все ровнее, плечи опустились. По какой-то причине обстановка потеряла ту крошечную привлекательность, которой обладала, словно он украл ее, похитил еще до того, как я успела осознать ее наличие.

Неважно. Я должна быть безмерно благодарна.

Однако дьявол вернулся меньше чем через час.

Мои плечи напряглись в ту самую секунду, как он вошел. Он переоделся: теперь на нем были кожаные штаны цвета воронова крыла, приталенный камзол, украшенный красными заклепками, и черные сапоги.

Магнетическое присутствие Поэта притягивало гуляк, как наркотик — такой же сильнодействующий и вредный, как порочное удовольствие. Но вместо непростительного восхищения я испытала мотивирующий трепет, искру соперничества, зашипевшую внутри меня. Чем больше возможностей наблюдать за ним, тем больше шансов выявить его слабые места.

Этот хитрец поплатится за то, что унизил меня. Возможно, не сегодня вечером, но скоро.

Головы всех гостей поворачивались, следя за его продвижением сквозь толпу. Одни вздыхали по нему и пытались добиться его благосклонности знойными взглядами или остроумными беседами. Другие отступали, словно боялись привлечь его безраздельное внимание.

В Темных Сезонах термин «прирожденный дурак» был общепринятым при всех дворах. И хотя я ненавидела вешать на кого-либо подобные ярлыки, такие люди делились на два класса: «безумцы» и «простаки», и все они принадлежали Короне.

Людей, которых этот мир называл безумцами, считали опасными для общества. Их запирали в подземельях и каменных мешках — камерах, расположенных либо внутри каждого замка, либо разбросанных по землям.

Людей, которых этот мир называл простаками, принуждали к различного рода службе, в зависимости от королевства. Весна использовала этих рожденных душ для развлечения. Базил и Фатима распределяли их по всей стране между бродячими труппами или отдавали дворянам, которые предпочитали такого рода развлечения в своих уединенных поместьях. По этой причине в самом дворце Весны такие люди не жили.

Но в этом Сезоне существовал третий вид так называемых «дураков». Профессиональный.

Шут.

Лицензированная фигура и продукт долгих тренировок. В отличие от прирожденных душ, шуты не являлись собственностью своих государей. Это были высокопоставленные игроки, специализирующиеся на искусстве откровенности, перформанса и изящной словесности. В качестве своего ремесла они путешествовали с закатными карнавалами и полуночными фестивалями, царившими по всей Весне.

Все, кроме Придворного Шута. Будучи самым ценным представителем своего ремесла, он жил при дворе, где был назначен развлекать Корону, имея дополнительную свободу консультировать монархию и влиять на нее.

Именно это имел в виду Элиот, когда назвал шута особым оружием Короны. То, что Поэт был самым популярным человеком в зале, давало ему власть. Это делало его выдающейся фигурой на политической и социальной шахматной доске.

Я схватила вилку, крепко сжав