Обман - Наталия Джастер

— Желаете, я покажу вам, как это делается? — предложил он.

— Как делается что? — спросила я.

— Как кружиться, извиваться, вертеться. Вы весьма интересно начали.

— Нет, спасибо.

Шут тихо цокнул языком:

— Какая вежливая, чистокровная юная леди. Поблагодаришь меня, когда я с тобой закончу, сладость. Это было бы мне в удовольствие — шут и принцесса, слившиеся в движении, наши тела кружатся и кружатся.

— Меня не интересуют танцы.

— О, поверь мне. Судя по тому, что я видел, никто и не посмел бы предположить, что ты часто вращаешь бедрами.

— А я не терплю, когда за мной шпионят, — огрызнулась я.

— Смею заверить, шуты не шпионят. Им это ни к чему, ибо им нечего скрывать и нечего искать. Люди выдают себя сами, ибо они не так скрытны, как думают. А мы, шуты, тем временем слышим и видим всё, ведь это наше ремесло.

— Я знаю, что ты делаешь. Избавь меня от красивых слов.

— Но я приберег их специально для тебя.

— Ты зря старался. Впрочем, если ты задыхаешься от нехватки внимания, я могу назвать семь дам, которые с радостью проглотят твою прозу.

— Вот как? Я действительно ценю женское общество. Но только семь? Это даже обидно. И раз уж мы заговорили о шпионаже, — закинул он удочку, — полагаю, ты имеешь в виду тех девиц, что пускали слюни из твоего окна, пока ты наблюдала за мной.

Моя правая нога споткнулась. Я представила, как плашмя валюсь на пол, присосавшись к нему, словно морская звезда. Проворный шут протянул руку, чтобы смягчить мое падение, но я восстановила равновесие до того, как его пальцы коснулись моего локтя.

Мы продолжили красться друг вокруг друга. Наши черты множились в зеркалах.

— Принцесса не шпионит, — заявила я. — Она наблюдает.

— Да? Тогда просвети меня, — подбил он. — Что же ты наблюдала из окна?

— Не припомню. Пейзаж отвлек меня.

— Какой пейзаж? Мой или сельский? — сверкнув глазами, плут прикрыл рот рукой и прошептал: — Тщательно выбирай ответ, сладость. Я запоминаю всё, что ты говоришь, на случай, если тебе интересно.

— Мне не интересно.

Словно по отрепетированной хореографии, он остановился. Я замерла на месте, раздосадованная тем, что вообще позволила ему перехватить инициативу.

— Кстати говоря, это, — он покрутил указательным пальцем между нами, — был танец.

— Это не считается. Я не была сосредоточена.

— Именно. И поэтому он удался. — Он склонил голову, и слои темных взъерошенных волос скользнули вслед за этим движением. — Меня зовут Поэт.

— Почему? — спросила я обвинительным тоном.

Он ухмыльнулся. Возникла пауза, во время которой он смотрел на меня, а я ждала. Затем я потеряла терпение:

— Предполагалось, что на вопрос будет дан ответ.

— Я уверен, что так оно и было.

— Я знаю, кто ты.

— Все знают, кто я, — возвестил он, пренебрежительно махнув рукой. — Ужас в том, что Король Базил и Королева Фатима редко представляют меня должным образом на этих гуляниях. Никаких колесниц. Никаких ревущих труб. Никакой помпы и торжественности.

— Никаких фейерверков, — сыронизировала я, притворяясь, будто сокрушаюсь вместе с ним. — Никакого голого эскорта.

Его губы дрогнули.

— Уже теплее.

Я разразилась то ли смешком, то ли насмешкой.

— Ты — подданный Короны. Тебе повезло, что тебя вообще удостаивают представления.

Позже я попытаюсь простить себя за эту бестактность. Моему воспитанию и совести следовало бы знать, что не стоит принижать его положение.

Его взгляд сузился, залитый горячим медно-рыжим светом от пламени факелов. Его ответ растоптал то самое место, где должны были быть мои извинения:

— И с удовольствием, и с мастерством, — он украл мою руку и склонил голову, его дыхание скользнуло по костяшкам моих пальцев, — я решительно больше, чем просто это.

Прикосновение спровоцировало страннейшую реакцию, подхватив меня на океанскую волну. У меня закружилась голова, а внутренности перевернулись.

Поэт, должно быть, заметил эту перемену. Когда его взгляд скользнул с моей руки на мое лицо, обманчивая тень вырезала его черты — истинный портрет темного и лукавого шута. Его пальцы сжались на моих, словно предложение или сделка. Если бы я позволила, эти пальцы могли бы сжать меня и притянуть ближе, и этот танец преобразился бы, и та океанская волна поглотила бы меня.

Я замерла, разрываясь между тем, чтобы отдернуть руку, и тем, чтобы погрузить ее глубже в его ладонь — не для того, чтобы позволить этому незнакомцу втянуть меня в себя, а чтобы втянуть его в себя. От этой мысли я оцепенела. И в то же мгновение волна разбилась.

Хватка шута ослабла, и он выпрямился.

— Ах. Что это такое? Слова покинули тебя, сладость?

Я вырвала пальцы.

— Тебе нельзя обращаться ко мне в подобном тоне.

— Избавь боже. Но, согласен, нужно что-то более подходящее. Сладкая Колючка, возможно? Это лучшее, что я могу придумать так быстро.

— Держись подальше от Элиота.

Ресницы Поэта дрогнули от удивления. Я высказалась слишком вольно. Назвать одного из придворных артистов по имени означало рискнуть раскрыть мою близость с Элиотом. Да будет так, если это необходимо, чтобы защитить его.

Мой противник быстро пришел в себя.

— Ах, Элиот. Создатель мелодий, игрок на лютне, певец судеб. — Поэт изогнул бровь. — Держись от него подальше в каком смысле?

— Он… мой друг.

— Нашла того, кто достоин этого слова, не так ли?

В последующие десятилетия я буду поздравлять себя с тем, что выстояла против такой дерзости. Ему рассказали о моей отчужденности, и он решил проявить по этому поводу наглость.

Что ж. Ну и что?

С другой стороны, как он смеет! Судя по тому, как шут вглядывался в меня, боль, которую я почувствовала, должно быть, раскрылась перед ним, выползая где-то между моими сжатыми кулаками и сжатыми губами. То, что он увидел, стерло веселье с его лица.

— Твоя просьба была серьезной, — произнес он в замешательстве.

— Конечно, она была серьезной, — прошипела я. — Неважно, насколько ты популярен, сколькими предметами можешь жонглировать, сколькими сальто можешь вскружить нам голову, насколько Элиот тобой заворожен или что он знает о твоих распутных прихотях. Ты — бездушный, высокомерный мерзавец, который думает, что может делать все, что захочет и