Бывшие. Два часа до полуночи - Анна Гром

толком не ем, одна шаурма, зато она, жирная зараза, вернула мне вес. Правда не только мышцы, но и прослойки добавила, спрятала мускулы под стратегическим запасом, так сказать. Хоть у меня брюхо и не висит, но надо бы снова в зал оформиться.

Она молодая красивая, ей питаться надо, жить, мир украшать.

Хотя кого я обманываю? Я просто не насытился. Я, как укушенный зомби, иду искать пищу. Но не просто абы какую, а конкретную.

Я хочу увидеть её снова. И ради этого готов наплевать на приличия.

Время десять вечера. Я сижу за столиком и жду свой заказ. Жду ворох упакованных контейнеров с логотипом итальянского «Перчини» на набережной. От него до просек двадцать минут по прямой Ново-Садовой. Это если без пробок.

Беру ещё кофе на вынос, пироженок. Вдруг ей сладкого захочется?

Я тогда оплатил её кофе, но не додумался предложить что-то ещё. Болван! Одичалый! Настолько отвык от общения с кем-то кроме инженеров, прорабов и субчиков. Я отвык от общения с женщинами. И сейчас хочу исправить свой косяк.

Получаю ароматные пакеты и сам давлюсь слюной. Шаурма всё-таки поднастоиграла. Падаю в машину, срываюсь с места и мчусь, будто корабль на свет маяка. Корабль, который туда-сюда бросает штормовыми волнами. А несусь я к пучине, в которой точно потону, и обломков не найдут.

Быстро нахожу её дом. Аккуратный, небольшой, с тёмно-коричневой черепицей, отделанный бежевым фасадным кирпичом — уютный, пряничный, светлый. Именно в таком доме должна жить принцесса, которую заточил дракон. Её дракон — это ужасы пережитых потерь, предательства и одиночества. Смогу ли я его победить? В моих ли это силах? Но я точно знаю, что хочу этого.

В этом доме горит только одно окно. В коридоре, судя по планировке, которую я могу определить, не входя внутрь. Машина стоит у ворот, ещё тёплая, значит, только приехала. Она её не загоняет ни в гараж, ни под навес, видимо, снегом завалило. Куда ей с её хрупкостью браться за лопату? Она ведь тут одна живёт.

Выхожу, нажимаю кнопку видеодомофона. Мне молча открывают.

Захожу внутрь, во двор, наступаю на тротуарную плитку, запорошенную снегом и скользкую внутри, стараюсь не убиться на своих плоскодонных осенних ботинках, которые сейчас больше похожи на коньки.

У неё крыльцо с террасой. Террасу на зиму надо готовить, иначе металл пойдёт коррозией, а доски погниют от сырости, а тут всё брошено, заметено снегом, скоро и дверь заметёт, и она останется взаперти.

Сердце сжимается, как только представляю эту девочку в снежном гробу. Как мою Маришку.

Нажимаю на ручку двери, врываюсь в тёплое облако домашнего очага. Который её недо-сукин-муж благополучно просрал.

Трудно ему было, видите ли! А кому, интересно, не трудно? Кому легко жить эту долбаную жизнь?

Дерьмо, как говориться, случается, и оно не спрашивает, готов ты его разгребать или нет. Не готов, так подохнешь под вонючей жижей и сам в неё превратишься! Так что надо лапками работать, а не разводить истерики. По сравнению с этим Валериком хрупкая маленькая женщина настоящий воин.

Только нужно ли женщине быть воином? Разве её это природа?!

Запах её духов стоит в коридоре плотным фантомом, незримой стеной, в которую я влупляюсь лбом. Не могу идти дальше. Я сейчас на такой тонкой грани, что могу просто за себя не ответить.

Ида возникает в коридоре, как тихая тень. В уютном вязаном костюме, свободном, под которым едва угадываются угловатые бёдра и плечи, с распущенными волосами, смущённая моим варварским вторжением.

Я вручаю ей пышущие теплом и ароматами пакеты.

— Ида, где у тебя лопата? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а сам уже ногу заношу над порогом, чтобы шагнуть назад, дать себе хоть немного форы.

— У меня снегоуборка есть… — тихо отвечает она, не сводя с меня прямого открытого взгляда, от которого у меня сердце на куски рвётся.

— Не надо снегоуборку, лопату надо, — отрезаю я, чувствуя, как внутри натягивается струна.

Если сейчас не разомнусь, не покидаю чёртов снег, то наброшусь на неё, не спрашивая, хочет она или нет. И буду мудаком и в своих, и в её глазах. И все её страхи оживут под моими требовательными действиями.

Хочу оживить её, хочу увидеть в её глазах блеск, жизнь. Она этого достойна. Быть любимой, желанной, прекрасной.

— Там слева подсобка, как выйдешь, где гараж…

Я вываливаюсь за дверь и на расфокусе нахожу эту клятую дверь.

Внутри пахнет типичным гаражом: химия, бензин, резина.

Сразу проваливаюсь в детство, в дедушкин гараж. В сарай, который я помогал ему строить. Ну как помогал, мне тогда пять лет было. Попросили принести молоток — принёс молоток, а не пассатижи или плоскогубцы, уже молодец. Тогда я и приучился к труду, к стройке. Родители у меня вахтами всю жизнь проработали, я всё с дедом больше время проводил. А дед прорабом на стройке всю жизнь пропахал. И на работе строил, и после работы строил... А я за ним, как хвост.

Первая работа у меня была на дедушкиной стройке, лет в двенадцать-тринадцать. Ни в какие законные рамки это, конечно, не лезло, но дедка был на хорошем счету у своего шефа, шеф ему разрешал малого на работу таскать. Потом подрастал, взяли меня подсобным рабочим, потом поднатаскали меня, сделали монтажником, параллельно строительный техникум закончил. Потом дали мне небольшую бригаду в руководство. Потом дедка заболел, ушел на пенсию, меня взяли на его место. А дальше, всё больше и выше.

Работал, калымил, калымом с ребятами делился, нарабатывал, современно говоря, «лояльных клиентов и партнёров», потом, когда на калымах стал зарабатывать больше, чем на работе, сорганизовал своё ИП. Потом строительный университет, дальше работа на подрядах с крупными игроками, конференции, обучения, связи. Потом ООО. Итог известен. И это не предел.

А лопата всё вонзается и вонзается в снег, рисуя в моей голове самые неблагопристойные ассоциации. Я потею, как лошадь, скидываю куртку свою, которую в кои-то веки вытащил с антресоли, остаюсь в одной толстовке, и всё машу-машу лопатой. Машу, пока плитка и дорожки не становятся чистыми, как летом. Смеси бы ещё противоскользящей, или песочку, ну или соли хотя бы. Чтобы не навернуться.

Я торможу, пот стираю со лба. Устал, мышцы горят. У забора сугроб. А желание меньше не становится.

Была не была.

Толкаю дверь в дом. От меня пар идёт, как от печки, в зеркале прихожей — красная бородатая рожа с бешеными глазами. Губы обветрили, на