Нездоровая одержимость - Ана К. Блэклейс

самоуважения, если честно — было практически невозможно использовать меня как подстилку для спермы. — Она поднимает пустой бокал, жестом требуя добавки. — Теперь, если вы хотите знать, кто из этих торчков-рок-звезд заделал Хейли, вам нужно просто провести элементарные тесты ДНК. Только придется выкопать некоторых из этих придурков из могил, потому что они загнулись от передоза много лет назад. У остальных времени тоже может быть в обрез, учитывая, с какой скоростью они дырявят себе вены, так что поспешите.

— Она не лжет, — произносит пожилой священнослужитель, и от этого звука мои зубы сводит судорогой. Он царапает мозг, как тормоза поезда на ржавых рельсах, почти как голос призрака.

— Я знаю, что не лжет, — говорит Прист, не сводя глаз с Ирмы. Она выдерживает его взгляд, и на ее лице отражается такая борьба эмоций, какой я никогда раньше не видела. Боль, вызов. Значит, она не окончательный айсберг, хоть и законченная эгоистка.

— Вы правы, мисс Брейкуотер, — говорит он. — Тесты на отцовство — это база. Именно поэтому я приказал эксгумировать тела и провести тесты в тот самый день, когда вас освободили со склада. Оказалось, что ни один из тех мужчин не был отцом Хейли.

— Что? — Я резко поворачиваюсь к нему. Секунду спустя в ушах у меня тоже начинает звенеть.

Прист не отвечает, глядя Ирме прямо в глаза и продолжая:

— Вот почему я спрашиваю вас снова — вы уверены, что нет больше никого, о ком стоило бы упомянуть?

Ирма выглядит потрясенной, и я почти уверена, что это искренне.

— Когда я не была в туре с группой, я трахалась с другими мужчинами. Но уверяю вас, никто из тех подонков не был джентльменом. Большинство были дальнобойщиками. — Пауза. Затем тише, но с вызовом: — И платили они очень хорошо.

Она подносит к губам вновь наполненный бокал, и я невольно наблюдаю за ее движениями с замиранием сердца. Моя мать — женщина дорогая до мозга костей. Слышать, как она так грубо говорит о своем прошлом, — словно наложение двух параллельных вселенных. Я не могу представить мир, где она продавала свое тело дальнобойщикам.

Я никогда не видела эту сторону своей матери. Никогда не слышала этой уродливой предыстории, которая так... не вяжется с ее образом. Моя мать — трофейная жена. Ее целевой аудиторией всегда были богатые мужчины, и она привлекала их так естественно, что я воображала, будто так было всегда.

— К тому времени, как я попала в приличное общество, она у меня уже была. — Она кивает головой в мою сторону, но отказывается смотреть на меня.

— Насколько вероятно, что какой-то очень влиятельный человек пришел к тебе инкогнито? — спрашиваю я, понимая, что это лишь слабая надежда, но попытаться стоит. Она фыркает и качает головой, но на меня по-прежнему не смотрит.

Она избегает и взгляда Приста тоже. Готова поспорить, она не думала, что все закончится именно так, когда выпалила свое признание. Я не могу избавиться от чувства, что оно предназначалось скорее мне, чем этим двоим священнослужителям, но, конечно, это всего лишь принятие желаемого за действительное. Я никогда в жизни не влияла на нее так сильно, с чего бы сейчас?

— Это невозможно, — отвечает Прист вместо нее, наконец разрывая зрительный контакт, будто он получил то, что хотел, и на этом закончил.

— Тогда почему кто-то из верхушки Ордена хочет, чтобы Хейли Сент-Патрик охранял сам Старший брат? — хрипит старый отец. Его голос, по-прежнему скрежещущий и монотонный, говорит мне о том, что он тоже об этом думал. Вероятно, наводил справки. Может, поэтому он и пришел сюда.

Я впервые тянусь к своему напитку, нуждаясь в нем как в воздухе. Не верится, что я действительно допускала мысль, будто моим отцом может быть член Триумвирата.

Я опрокидываю коктейль, словно это текила, позволяя ему обжечь путь до самого желудка.

Эта идея все еще витает в воздухе, как призрак, но нет. Я не стану копать глубже. Желание верить в свою особенность — вот что заставляет нас, людей, страдать больше всего. Я выжила в этом гребаном мире сверхмогущественных людей лишь благодаря тому, что приняла свою анонимность: я девчонка, которая не была нужна даже собственной матери. Я приняла то, что я сама по себе, и некому меня защитить, кроме меня самой.

Я снова смотрю на маму, наконец видя ее такой, какая она есть: маска, подражательница, щит; ребенок, который был никому не нужен и который выгрызал себе путь из грязи и нищеты к лучшей жизни. Диссоциация, чтобы делать то, что должно. Вероятно, чтобы выносить сексуальное насилие в слишком юном возрасте. Так почему же она не понимала меня лучше?

— Когда я впервые рассказала тебе, что Бобби со мной делал, — говорю я, — как он начал меня трогать, почему ты назвала меня лгуньей?

Я смотрю прямо на нее, решив на этот раз увидеть правду на ее лице. Но Ирма отворачивается к зелени между ее террасой и соседней, принадлежащей жуткому отцу. Судя по тому, как быстро двигаются ее глаза, она либо сдерживает слезы, либо ищет способ закончить этот разговор.

— Ты не можешь сказать мне, кто мой отец, — настаиваю я. — Ладно, я поняла. Честно говоря, после стольких лет мне уже плевать. — Я выплевываю это с большей желчью, чем когда-либо осмеливалась на нее направить. — Но мне не плевать, почему ты смешала меня с грязью, хотя в глубине души прекрасно знала, что я говорю правду.

— Откуда ты можешь быть так уверена, что я знала? — произносит она, не глядя на меня.

— Не строй из себя жертву, — огрызаюсь я. — С твоим-то опытом? Конечно, ты знала. — Я подаюсь вперед, вонзая следующее слово, как клинок. — Готова поспорить, ты даже видела, что это произойдет, еще до того, как все случилось. И ты просто позволила этому случиться.

И Прист, и старший отец остаются пугающе неподвижными. Я понимаю, что Прист впервые видит меня жестокой. У меня такое чувство, что он заберет это воспоминание с собой и рассмотрит его под микроскопом.

— Конечно, видела. — Ирма резко поворачивает голову ко мне. Ее глаза тверды, но они не такие, как в тот день. В них есть глубина. Боль. Мудрость. — Умение справляться с таким дерьмом было твоим единственным шансом на выживание. Я сумела вытащить нас из гребаных трущоб, заполучила одного из самых богатых и знаменитых мужчин в стране. Ты хоть на каплю понимаешь, каких усилий это стоило? У нас был дом, безопасность, деньги, уважение. И ты хотела, чтобы мы все это выбросили — ради