Острые предметы - Юлия Устинова

— Прям завтра? — вижу панику в глазах жены.

К такому решительному шагу после случившегося она явно не готова.

— С понедельника? — предлагаю отстрочить Мишкин выход в сад.

— Да. Давай в понедельник попробуем на пару часов. — Хоть и нелегко ей это дается, но Женя соглашается. — Саш, только не ругайся с ними. Директрису и так сняли с должности. Воспитательницу уволили.

— Их судить еще будут. И по-справедливости, — держусь своей точки зрения.

— Посадят, думаешь? — вздохнув, Женька собирает со стола тарелки. — Молодая же. У нее тоже дети, — за воспитательницу переживает.

— Да условку дадут обеим, скорее всего, — предполагаю, — если прокурор жестить не станет. Да, работать не смогут с детьми больше — базара ноль. Зато другим наука будет. И не вздумай никого жалеть.

— Ты же знаешь... Я так не умею. Чтобы… не жалеть.

— А я умею, — забираю у нее тарелки и в мойку ставлю. — И тут уже ничего не поделаешь. Уголовку завели. Суд будет так и так.

— Дай я сама! — Женя теснит меня у крана. — Столько дней ничего не делала, — жалуется, хватаясь за губку.

Не возражаю. На свое привычное место за стол у двери сажусь и вытягиваю ноги, наблюдая, как жена моет посуду. И, кажется, что более умиротворяющего вида перед глазами и представить трудно.

Как же хорошо, когда все дома.

— А я работу нашел, — вспоминаю, чем еще не поделился с женой. И та, оглянувшись, с удивлением смотрит на меня. — Ну… вернее, мне нашли. На комбинате. Тренер бывший вписался. Поеду завтра в отдел кадров.

— Ух-ты! Какой цех? — уточняет она.

— Травилка. Оператором-вальцовщиком. Ну сначала помощником, само собой.

— Папа, интересно, в каком работал… — задумчиво выводит.

Понимаю, что переживает. У нее же батя на этом заводе, считай, погиб.

— Расслабься, Жень. Нормальная мужская работа. Достойная зарплата. Зато хрен теперь куда покатаешься. График “прощай молодость”. От звонка до звонка. Пенсия через пятнадцати лет и доплата за вредность, — рассказываю ей о всех плюшках, неудобствах и привилегиях.

И Женя не просто оглядывается, а глушит воду и разворачивается.

— Ты больше не поедешь в… на… — растерянно щурится.

— Нет. Мне стоило раньше додуматься, что тебе вредно психовать из-за моих поездок. Ни за какие деньги вас одних больше не оставлю. Буду тут вкалывать. Как папа Карло, — улыбаюсь, если честно, еще не особо вкуривая, что меня ждет.

— Слава богу… — с облегчение выдыхает жена.

— Родишь, подам ходатайство, чтобы ограничения изменили. Может, удастся переехать.

— Думаешь, нам тут оставаться… опасно?

— Нет. Ее сейчас надолго закроют, — заверяю в том, в чем железно уверен. — Не думаю, что недееспособной признают. Действовала она умышленно и спланированно. Так что пусть хоть какую дуру из себя корчит, сядет как миленькая.

О том, что Вика в ту ночь, в темноте, всадила отцу в живот кухонный нож, который, очевидно, для меня держала, Женя не знает. Ни к чему ей еще и эти подробности.

Новикова себе на две статьи срок точно намотала. И, если чуда не случится, чего я лично не допущу, пойдет по этапу. Скатертью дорожка.

— Вот ее мне не жалко, — держа ресницы опущенными, вдруг говорит жена, словно чувствуя весь масштаб причиненного ущерба действиями бывшей подруги. — Столько людей из-за нее пострадало.

Привстав, тянусь за ней. Женя шагает навстречу, и я сгребаю ее, усаживая на колени.

— Женька… — толкаюсь лицом в изгиб ее шеи. — Прости меня, родная. Прости… Прости… Если бы я с ней не связался…

У меня за ребрами все сжимается от ужаса, стоит только представить, какие еще последствия могла иметь моя связь с чокнутой ведьмой.

Женька же крепко сжимает шею, расцеловывает мою сникшую физиономию и требует:

— Не надо! Не надо, Саш! Не вини себя, пожалуйста! Мы и так оба живем с вечным чувством вины! А я хочу просто жить! Забыть весь этот ужас… Я хочу все плохое оставить. Хочу перестать уже оглядываться и бояться быть счастливой! Хочу вперед смотреть! Мечтать! Хочу строить планы на будущее. Хочу ставить цели. Хочу их добиваться! Хочу любить тебя. Хочу растить наших детей. Я хочу, Саш… Я с тобой всего хочу… И ты захоти. Ну позволь ты себе захотеть, Сашенька! — у нее по щекам бегут слезы.

Но я знаю, что это не те, за которые я должен переживать.

— Да дохрена позволил уже, — тяну довольную лыбу, стараясь не выказывать пинающего сердце волнения. — Ну как с тобой не позволить? Подсел на эту иглу капитально.

— Что за наркоманские сравнения?! — цокает Женька и смеется сквозь слезы.

— Ну а как? — вожу носом по ее подбородку. — Если вдолбан в тебя по самое...

— Скажи нормально. Как я люблю, Саш, — без лишних стеснений, по праву произносит.

— Я тебя люблю, — тоже без всяких оговорок вывожу.

— И я тебя люблю, Саша! Очень-очень-очень сильно люблю! — снова мою счастливую морду награждает мягкостью своих нежных губ.

— Спасибо за дозу, — и я плыву, жмурясь от удовольствия, как будто меня в жизни не целовали.

И вот только сейчас понимаю одну вещь.

Когда заканчиваются амбиции, приходит уверенность, и начинается счастье.

Желание сделать для своих всё никуда не делось, только чужое вмешательство, беспощадно подкорректировав выбор способов его исполнения, неожиданно принесло и положительный эффект.

Мои прежние нелепые стремления оказались хуже зависимости — зависимости от себя самого. Жаль, что нам всем столько пришлось пережить, чтобы я это осознал.

Но нет худа без добра.

Стоило лишь сместить фокус с собственного внутреннего комфорта на комфорт семейный, как все мои потуги в плане заработка и самоутверждения наполнились реальным смыслом.

Я все еще мотаю срок, но при том еще никогда не чувствовал себя более свободным и счастливым человеком.

Еще я понял другое.

Я не могу, как бы ни старался, контролировать людей, которые меня окружают. Важно, что я сам делаю по отношению к другим, как влияю на их жизни, какие решения они в связи с этим принимают.

И самое главное.

Семья — мой якорь. Именно семья, а не какая-то там амбициозная цель, — мой компас и маяк на пути стремления стать лучше, стать тем, кого я смогу сам уважать в первую очередь.

Семья — это только моя зона ответственности. Моя основа. Моя опора. Мой источник силы и мира в душе.

Семья — это радость по великому и прекрасному замыслу Божию о человеке.

Эпилог

Евгения Сергеевна Химичева

Одиннадцать лет спустя

— Тяжело одной в своём дому, — горестно вздохнув, пожилая хозяйка утирает уголки