Баллада о павших драконах - Сара А. Паркер

Я понимаю, что именно она делает — безоружная, если не считать ножен, которые она всегда носит. Никаких других средств защиты. Даже немного грязи, чтобы скрыть свой запах.

Я хватаю ее за руку.

Она разворачивается и толкает меня обратно к дереву с дикой грацией хищника, ее рот у моей шеи, дыхание настолько холодное, что почти обжигает кожу.

Лес затихает. Даже хаотичные утренние звуки мест гнездования, кажется, затихают, пока ее клыки задевают вздымающуюся от пульса сонной артерии кожу.

Я сглатываю. Провожу рукой между ее лопаток и чувствую, как мышцы сжаты так сильно, что я представляю Райгана, готового к бою, — крылья расправлены.

Хвост поднят.

Огонь клокочет в груди.

— Ты. Пахнешь. Как. Я. Как Райган, — цежу я, четко проговаривая каждое слово.

Именно так.

Стараюсь изо всех сил пробиться сквозь то, что ею овладело.

— Они набросятся на тебя. Убьют.

Ее рычание становится слабее. Еще немного, когда она отстраняется.

Я замечаю нечто похожее на зачаток синего пламени, бурлящего у нее в горле, прежде чем она закрывает рот, — гадаю, не мерещится ли мне.

Если я, блядь, не схожу с ума.

Ее голова склоняется набок, когда она оглядывает меня долгим взглядом своих странных черных, как эбеновое дерево, глаз, и что-то холодное оседает внутри. Что-то, что кажется правильным, хотя и причиняет боль. Что-то, на что я не хочу смотреть слишком пристально, чтобы не заболело еще сильнее.

— Я принесу ее тебе, когда закончу.

По коже бегут мурашки от ее слов, потому что, хотя это голос Рейв, но это не она. Это голос чего-то другого. Чего-то холодного и древнего.

Чего-то…

Невозможного.

— Ты имеешь мою клятву, спутник моей Драгоценной.

Я цепенею, задыхаясь от пугающего эха ее слов.

Она поворачивается к болоту и пробирается к нему длинными, звериными шагами, оставляя меня сползать по стволу дерева. Словно какой-то древний, ледяной зверь только что вонзил зубы мне в грудь и вырвал сердце.

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что..

Каан следует за Иной по илистому берегу, словно веря, что пернатые звери, правящие этой землей, набросятся на нее.

И, возможно, набросятся.

Но Иная знает: эти дикие драконы не покалечат ту, которую она любит. Их разум не отягощен узами, их действия целиком и полностью принадлежат им самим.

Дикие твари могут изрыгать пламя и освещать небо своими милыми угрозами — или попытаться схватить ее и уволочь обратно в гнезда, чтобы оберегать и поклоняться, — но пока им ничего не угрожает, они не причинят вреда Рейв.

Они не станут добровольно калечить ту, что уже ушла.

Иная прыгает с камня на камень, пользуясь чьей-то старой тропой через палящую трясину. Оглядывается: Каан все еще идет следом — как она и ожидала, — несмотря на то, что его инстинкты, без сомнения, вопят: его разорвут.

Испепелят.

Сожрут.

Этого не будет.

Может, от нее и пахнет им, но пахнет она и самой собой.

Иная достигает конца тропы, снимает железное кольцо Рейв и прячет в карман. Фыркает, размышляя, насколько проще было бы, будь у нее все еще крылья. Впрочем, отправившись на поиски слов Булдера среди потерянных или отброшенных воспоминаний своей Драгоценной, Иная хорошо подготовилась: она произносит команды на том самом диалекте, который Эллюин так усердно оттачивала давным-давно.

Бог Земли внемлет ей, сдвигая каменные выступы под илистой толщей и выталкивая их над бурлящей поверхностью, словно подношение. Формируя путь, ведущий прямо на середину болота, к пустующему гнезду.

Туда, где Иная видит маленький осколок серебра, сияющий, как свет одного из ее предков. Тихий зов, к которому так стремится ее сердце.

Она перепрыгивает с камня на камень, исчезая в тумане, пока Каан плетется где-то позади — в его глазах пылает яростный, защищающий огонь, горящий, точно пламя Саберсайта. Над ними кружат и визжат Молтенмау, небо оживает от громоподобного рева хлопающих крыльев.

Иная наконец достигает острова в центре, того самого, что лежит прямо под погибшим партнером розовой самки — он навечно застыл в безмолвии, его окаменевшее крыло укрывает то, что, как она чувствует, является оружием, пронзившим его грудь.

Печаль охватывает ее при этой мысли. При мысли о параллелях, которые Каан Вейгор пока не осознает.

Иная надевает железное кольцо обратно и ступает на покрытый мхом холм. Под подошвами ее неудобной обуви хрустят сухие ветки, пока она карабкается к гнезду на камнях. К тому серебряному осколку, излучающему холодный свет.

Шагнув в округлое укрытие гнезда, Иная втягивает ноздрями запах пыли и углей, пробираясь в чашу, набитую розовыми и оранжевыми перьями. Вырванное оперение, принадлежавшее как самке, так и ее погибшему партнеру.

Почтительно относясь к этому святилищу, она движется бережно, точно выверяя каждый шаг.

Не обращая внимания на визгливую суматоху снаружи, она опускается на корточки рядом с осколком, разгребает перьевую подстилку, которую самка набила вокруг него, а затем проводит пальцами по острым краям…

Кусок крыла. Того самого, которым она укрывала Аллюм и свою Драгоценную Малышку.

Ее взгляд привлекает пухлое розовое яйцо рядом, нежно окрашенное. Такого же цвета, как основание клюва скорбящей матери. Она тянется к нему, касаясь кончиками пальцев перьевой поверхности, теплой, несмотря на холод внутри.

Пустое. Жизни в нем нет.

Иная настраивается на запахи гнезда, подавленная сильными нотами глубокого горя матери. Понимает: яйцо не осталось неоплодотворенным, как могут подумать другие, — его просто, до боли в сердце, слишком долго оставили без тепла. Возможно, еще тогда, когда самка потеряла партнера.

Грусть наполняет грудь Иной, как камень, который невозможно поднять.

Она тоже знает, каково это — сидеть на яйце, в котором нет жизни, вечно умоляя его вылупиться. Многие циклы… пока серебряная лента не плеснула в ее сердце и не изменила цвет ее кожи, посадив в груди песню — невероятно огромную и бесконечную.

Песню, наполненную весом жизни.

Существования.

Светящаяся нить, которой она когда-то делилась со своим собственным яйцом в надежде, что оно вечно будет петь ту же мелодию ее Малышке, навеки уснувшей внутри. И снова она чувствует желание поделиться ею. Дар, который, она знает, временен, как и все в этом мире.

Как все сущее.

Положив руки на яйцо, она подается вперед и прижимается губами к теплой скорлупе, выдыхая морозный воздух. Веки смыкаются, когда она разматывает нить того светящегося волокна из глубины своей души. И передает его.

Дарит.

Когда она снова открывает глаза, яйцо уже не розовое, а серебряное. Точно такого же оттенка, как ее