Прачка на краю реки - Меган Шейд

Беа окликает меня с самого конца своей цепи.

— Если ночью мы услышим их крики боли… Если я ошибаюсь насчет того, что они спят там внизу, и после захода солнца они не смогут выбраться, ты снимешь его?

— Ты хочешь, чтобы они бродили здесь? — спрашиваю я, поворачиваясь к ней и приподнимая брови.

Она сцепляет руки в замок.

— Нет. Не хочу. Но я не хочу, чтобы они были в ловушке. Я знаю, каково это — не иметь возможности отправиться туда, куда хочешь. Я не желаю такой участи этим душам.

Ей слова заставляют меня захотеть ее еще сильнее. Она готова жить в страхе и чувствовать боль мертвых, страдать, лишь бы эти души не мучились.

— Хорошо, — бросаю я, возвращаясь к Беа вброд.

Она напрягается, когда я касаюсь ладонью ее поясницы. Это прикосновение случайно. Не осознанный выбор, но я все равно не могу отстранить руку, пока она благополучно не выбирается на берег.

Контакт мимолетен, но он обжигает мою ладонь, а клятвенный оброк вспыхивает резкой болью. Даже когда боль утихает, покалывание остается, и по коже потрескивает энергия.

Я трясу рукой, возвращаясь к костру, и переворачиваю кабана, чтобы дожарить его с другой стороны, словно ничего не произошло. Словно этого дня никогда не было.

57 БРЕННЕН

Беа и я стоим лицом к Загробному миру, пока последние лучи света исчезают за хребтом, а луна просвечивает сквозь туман.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь, активируя свой дан слуха. И тут замечаю, что Беа не дышит. Я не улавливаю шороха ее вдохов и выдохов, но отчетливо слышу бешеный стук ее сердца.

— Кажется, это работает, — произношу я. Беа резко кивает, но не похоже, чтобы она была в этом убеждена. Она остается у костра еще долго после наступления темноты, и я присоединяюсь к ней, не в силах даже представить себе, что оставлю ее здесь одну.

Мы молчим, но мое возбуждение от созерцания ее днем никуда не исчезает.

Беа то и дело поднимает взгляд к небу, но каждые несколько минут ее глаза устремляются в сторону Загробного мира — я думаю, она прислушивается, выжидая души, удостоверяясь, что не слышит их. И по мере того как идут часы, ее тревога, похоже, утихает. Снова — я поражаюсь этому — Беа нашла способ решить одну из наших многочисленных проблем.

Я пытаюсь сосредоточиться на резьбе по дереву, но каждые несколько секунд мой взгляд соскальзывает на нее, на ее мягкие черты, подсвеченные отблесками костра. Ночью она становится почти что еще прекраснее. Ее длинные ресницы оставляют тени на щеках, то же делают и пухлые губы, а веснушки в лунном свете кажутся на бледной коже еще заметнее.

Она встречается со мной взглядом, и я жду, что она отвернется, но она этого не делает. Она выдерживает мой взгляд, и напряжение в груди и внизу живота только нарастает.

— Ты пялишься, — говорит она, уголки ее губ приподнимаются, а щеки розовеют, и боже, от этого кровь еще сильнее приливает к паху. Какая-то часть ее печали, кажется, рассеялась, и я ловлю себя на мысли, что благодарен ей за возвращение к ее обычной привычке поддразнивать меня.

— Ничего подобного, — отмахиваюсь я, глядя на свою птицу.

— Я бы не возражала, если бы и так, — бросает она, и кончики ее ушей окрашиваются в розовый цвет.

Я сжимаю губы, силой отводя взгляд от ее лица. Он падает на ее цепь, и желудок скручивает узлом.

— Я еще не нашла способа сбежать, если ты проверяешь именно это, — поддразнивает она, а я глухо мычу, потому что сейчас уже почти готов пожелать, чтобы она это сделала. Если бы она исчезла, я бы не смог ее убить. Я мог бы побежать к своей семье, уничтожить их даны посвящения и залечь на дно, защищая их до тех пор, пока Верховная Богиня не пришла бы за мной. Сберегло бы это их от гибели от руки Каратель? Будь я в этом уверен хоть на секунду, я бы сделал это не задумываясь. Верховная Богиня может забрать мою душу. Сейчас мне, пожалуй, уже плевать.

Она смотрит на птицу у меня в руке, склонив голову.

— Если я жаворонок… то какой птицей был бы ты? Малиновкой? — спрашивает она.

— Я не птица, — отвечаю я, и Беа откидывается назад, оценивающе разглядывая меня.

— Кто же ты тогда? — интересуется она. Я делаю еще один срез ножом.

— Я волк, — бросаю я, и она смеется. По-настоящему смеется надо мной.

— Не стоит приписывать себе лишнего, о ужасный волк. Ты еще не причинил мне вреда.

Я замираю.

— Но причиню.

Она издает неопределенный звук, теребя край платья.

— По-моему, ты только языком треплешь. Ты хочешь меня, но сидишь по другую сторону костра. Ты собираешься меня убить, но палец о палец не ударил, чтобы лишить меня жизни. Напротив, как ты сам заметил, ты ее спас.

— Вообще-то нет, — ворчу я, и она снова смеется.

— Ты ведешь себя так, будто все это просто, — говорю я, не сводя глаз с поделки, хотя все мое внимание приковано к ней.

— Разве нет? — спрашивает она, но я игнорирую ее вопрос. У меня нет на него ответа. Особенно когда я знаю, что не пытался учиться убивать ее так, как следовало бы.

Она вздыхает в ответ на мое молчание.

— По-моему, это по-человечески, — продолжает она, — желать того, чего желать не положено. Оказаться между молотом и наковальней. Это не делает тебя плохим человеком.

И снова я ничего не отвечаю.

— Ты хороший человек, — произносит она.

— Я не такой, — огрызаюсь я, резким движением ножа отрывая крыло от деревянной птицы. Стиснув зубы, я бросаю его в костер, и в ночное небо взлетает сноп искр.

Она подбирает другой кусок дерева и бросает мне.

— Такой. Ты не сможешь меня переубедить, — говорит она, и я едва не рычу от ее попыток доказать мне, что я не мерзок из-за собственных желаний. — Ты помогал мне больше раз, чем я могу сосчитать. Даже когда ненавидел меня.

И вдруг до меня доходит, почему ее печаль отступила.

Она убедила себя, что сможет заставить меня увидеть полутона.

Но здесь нет никаких полутонов.

— Ты должна меня бояться, — говорю я тише, уже скорее предупреждая, чем угрожая. Или, может, это мольба — мне нужно, чтобы она боялась меня, потому что я не уверен, что смогу сдержаться, если она продолжит говорить о моих желаниях.

Ее дыхание становится поверхностным, но она качает головой.

— Что ж,