Прачка на краю реки - Меган Шейд

— Нет, — бурчит он, вытирая тыльной стороной ладони потный лоб. — Я поймал его для тебя.

Он берет флягу, его кадык судорожно дергается, когда он делает глубокий глоток.

Я судорожно втягиваю воздух.

— Для меня?

Он провел здесь несколько месяцев и ни разу не делился со мной добычей. Так почему же сейчас?

Челюсть Бреннена сжата, мускул на щеке дергается. Он выглядит сердитым, но я понятия не имею, чем могла это вызвать — и почему это вдруг заставило его захотеть меня накормить. Он поворачивает тушу на вертеле.

— Я знал, что ты голодала, но и подумать не мог, что ты голодаешь сейчас. Ты не сказала мне. Я думал, тебе хватает рыбы и ягод. Ты ведь однажды отказалась от еды и никогда не просила моих пайков. Почти даже не смотрела на них. Я решил, что тебе, может, и вовсе не нужно есть.

Часть меня хочет рассмеяться ему в лицо. Сказать, что, конечно, я голодна. Всегда. Но жар в его глазах останавливает меня.

— Ну, строго говоря, это не так. А вот тебе еда нужна, и твоих пайков, судя по всему, едва хватает на тебя одного.

Он бросает в костер несколько бревен, качая головой, будто мой ответ лишь подливает масла в огонь его злости.

Я запинаюсь, судорожно соображая, что ответить. Он уже приносил мне столько всего нужного, так почему же я ничего не сказала?

— Я не думала, что ты поделился бы, если бы я попросила, — говорю я, прощупывая почву.

— Да поделился бы, черт побери, и ты сама это знаешь! — кричит он, раскидывая руки и наконец поворачиваясь ко мне лицом, прожигая меня взглядом.

Его слова эхом разносится по лощине, и стайка кроншнепов с испугом взмывает в небо. Грудь Бреннен ходит ходуном, а в глазах горит такой огонь, от которого мне становится жутко.

— Ты прав, — произношу я, сохраняя твердость в голосе, хотя по спине скребет вина. — Прости, что не сказала, что голодна, — тихо добавляю я. — Раньше я просила объедков у других мужчин, которые сюда захаживали, но они никогда не соглашались.

— Ну, я тебе не другие мужчины. — Он напрягается. — И что значит — захаживали?

Его пальцы сжимаются в кулаки до побелевших костяшек.

На этот вопрос я отвечать не стану.

Он и так прекрасно понимает, о чем речь.

— Нет, — качает он головой, тяжело затылок. — Нет.

Это слово разит точнее кинжала в грудь, и я поднимаю руку к грудине, пытаясь унять боль. Этот укус жжет куда сильнее, чем ледяной ветер, обжигающий щеки.

— Когда-то я была красивой, знаешь ли. До пятен крови. Мужчины время от времени наведывались сюда в поисках острых ощущений. Им хотелось узнать: можно ли уложить в постель саму Прачку?

— Замолчи, — бросает он.

— Почему? Большинство мужчин не столь благородны, как ты. Я им не давалась, если ты об этом переживаешь. Или ты просто в недоумении, как вообще кто-то мог меня захотеть? Именно поэтому тебя так воротило, когда ты увидел мое тело?

— Воротило? — переспрашивает он, и его голос падает до опасного хриплого шепота, от которого у меня на руках дыбом встают волоски.

Я не отвожу взгляд. Я знаю, что видела, и отступать не собираюсь.

— Ага. Я видела твое лицо, когда выходила из воды. — Я упираю руки в бока. — Ты простоял там гораздо дольше, чем те несколько мгновений, пока не появились лисы.

— Ты думаешь, меня от тебя воротит? — рычит он, и от звука его голоса по коже бегут мурашки. — Думаешь, я считаю, что тебя никто не может пожелать?

Он делает резкий шаг вперед, перехватывая мое запястье прямо поверх рукава.

Наклонившись ко мне, он сжимает мою руку так сильно, что становится почти больно, и когда он заговаривает снова, это звучит не громче низкого рокота:

— Воротит меня вовсе не от тебя. Меня воротит от самого себя. Потому что я увидел тебя — и захотел. — Он тычет пальцем себе в грудь. — Потому что это далеко не первый раз, когда мне безумно хочется намотать твои кудри на руку. Продегустировать языком тот дан, что между твоих грудей, и отведать этот прекрасный рот, который у тебя вечно не закрывается. Потому что ты совсем не похожа на ту женщину, которую я рассчитывал здесь встретить. Ты умна и остра на язык. Прекрасна настолько же, насколько сильна, и почему-то, несмотря на все выпавшие на твою долю ужасы, ты черт побери стоишь на ногах.

Он резко останавливается, трет лоб, а затем поворачивается и встречается со мной взглядом. Глаза его полны того, что я могу описать лишь как абсолютное опустошение.

— Ты стала жгучим пламенем на моей коже, с каждым днем разгорающимся все сильнее, пожирающим весь кислород на своем пути, поглощающим все, к чему ты прикасаешься. Каждую фибру моего существа, пока мой разум не способен вместить ничего, кроме тебя. Я едва могу дышать рядом с тобой из-за того, как сильно тебя хочу. Вот почему ты увидела отвращение на моем лице. Потому что меня прислали сюда убить тебя. Потому что я должен тебя убить. А вместо этого я хочу тебя сильнее, чем тот воздух, которого не могу вдохнуть.

Мой пульс стучит в ушах, заглушая все, кроме Бреннена. Его гнев и отчаяние. Я словно замерла, будто напрочь разучилась двигаться.

Он хочет меня.

Меня.

Грудь сжимает, внутри распускается что-то опасное. Неведомая мне нужда. Тоска по тому, чтобы на тебя так смотрели вечно. Быть желанной для такого мужчины.

Нет, не для такого мужчины. Только для него.

Он поднимает руку, и я вижу его ладонь, покрытую шрамами, исчерченную черными линиями.

— До чего же я слабовольный человек, — его голос трескается, в каждом слоге слышится поражение, — раз я все еще хочу тебя, даже когда у меня нет выбора, кроме как оборвать твою жизнь.

Слезы щиплют глаза, в то время как мне приходится плотно сдвинуть ноги, чтобы хоть немного унять зуд, нарастающий между ними.

— Я же говорила, все в порядке. Я знаю, что ты должен меня убить. Я не стану пытаться это изменить. Но, — я сглатываю. — Но пока не пришло время закончить то, зачем ты сюда пришел, ты можешь позволить себе хотеть меня тоже.

Эти слова кажутся опасными едва слетают с губ, уносясь прочь обрывками, словно семена одуванчика на ветру, но забирать их назад уже слишком поздно.

Он отступает так, будто я его обожгла.

— Ты