Обреченность - Виктория Павлова

Господин Йенс поправил очки, вглядываясь в меня. Наверное, пытался понять, с чего лохматую незнакомку в грязной одежде привели в эту шикарную комнату. Я посмотрела на женщину в строгом платье. Сабина. Она убирала мою комнату и приносила обед, пока я сидела под замком.

– Присядь, милая племянница. – Виктор отодвинул стул напротив Йенса.

В дверях стоял Брук. Даже если прорвусь через него, в коридоре еще полно охраны, да и бегать больше нет смысла. Некуда бежать. Виктор застыл над стулом, улыбаясь так, словно мечтал привязать меня к нему и сжечь. Я села. Напротив оказалась еще одна знакомая – пожилая фрау Кёхлер, учительница истории.

– Как только решим вопросы, пообедаем и ты сможешь отдохнуть. Выглядишь устало. – Виктор заботливо поцокал языком и уселся на стул с высокой резной спинкой.

За полтора года с последней нашей встречи он совершенно не изменился – все тот же холеный благообразный мужчина с бархатным голосом и королевскими манерами. И все так же нельзя было верить ни единому его слову.

Виктор посмотрел на господина Йенса, и тот сразу включился.

– Пожалуйста, назовите ваше имя.

Сидящие за столом люди молча смотрели на меня. Господин Йенс ждал ответа. Интересно, это настоящий юрист или Виктор нанял актера?

– Тереза Рейнер, – услышала я свой голос.

– Полное имя, пожалуйста.

Я выпрямилась и, глядя господину Йенсу в глаза, четко произнесла:

– Тереза Мария Изабелла Ольденбург, герцогиня Эттерская, наследная принцесса Этерштейна.

Виктор хмыкнул, разглядывая меня с надменностью и презрительным интересом. Он всегда так на меня смотрел, только сейчас в его взгляде сквозила сталь. Я уже мешала его планам и два раза сбегала – один раз из замка и второй, когда «умерла», – и он больше не собирался упускать свой шанс. Но раз ему что-то от меня нужно, пусть постарается это получить.

Виктор приподнял бровь, и господин Йенс повернулся к безмолвным лицам.

– Вы подтверждаете личность этой девушки? – спросил он у них.

Сабина, Мартин и фрау Кёхлер кивнули. Вот зачем они нужны. И, конечно, все прекрасно знали английский, а при мне только притворялись.

– Три анализа ДНК, – продолжал юрист, выкладывая бумажки на стол. – Один был сделан после рождения, второй – полтора года назад в Этерштейне, и третий – две недели назад в Сан-Франциско. Он совпал с предыдущими двумя.

Господин Йенс называл даты и показывал свидетелям заключения, потом подвинул им бумагу, и они втроем по очереди расписались. Я вздрогнула, когда сверху склонился Брук, и бумагу передали ему. Он тоже поставил подпись.

Кто мог сделать анализ ДНК в Сан-Франциско две недели назад? Стало тошно от мысли, что я – разменная монета для всех и каждого. Даже генерал Хэмстед нашел, чем поживиться. Интересно, какую награду он получил?

– Четыре подписи. – Йенс забрал лист, сложил в портфель и посмотрел на Виктора. – Для процедуры достаточно.

Виктор кивнул и чуть повел рукой, дескать, продолжай.

– Вы наследник первой очереди. – Йенс подвинул ко мне несколько листков. – Документы, подтверждающие ваш статус. А вот указ о добровольном отказе от своих прав в пользу маркиза Виктора Цуельсдорфф Лауэнбургского.

Буквы в бумагах прыгали перед глазами, я никак не могла сосредоточиться.

– Вам нужно поставить подпись вот тут. – Йенс ткнул в документ и выложил на стол ручку. Виктор подвинул ее мне. – Свидетели подтвердят, что вы делаете это добровольно.

Меня загнали в угол и лишили всех козырей. Я могла противопоставить этому только злое бессилие и страх, а еще родовое право Ольденбургов и фанатизм Шона Рейнера. Но даже он казался эфемерным – бояться приходилось так много всего, что воображение буксовало, подсовывая шепот отца «Увидимся через пять часов», исчезающую за деревьями спину Чарли и отчаянный взгляд истекающего кровью Ронни.

– Я хочу знать, что с моими людьми.

На несколько секунд воцарилась тишина, и я рискнула оторвать взгляд от вензелей гербовой печати Ольденбургов на бумаге. Господин Йенс застыл с настороженным выражением лица. Свидетели молчали, но Мартин слегка нахмурился. С Виктора слетело благодушие, в глазах засветилась черная пугающая глубина, которая не сулила ничего хорошего.

– Подпиши, – процедил он, картинно улыбаясь. – Все прочее мы обсудим после.

Если подпишу, у меня не останется рычагов. Я стану никем: той, кем всегда хотела быть, но при этом абсолютно бессильной. Не смогу ни на что повлиять и ничего изменить.

– Пошлите кого-нибудь за моим другом. Его бросили в лесу. Он ранен. – Я посмотрела на свидетелей, адресуя слова Виктору. – Когда ему помогут, я подпишу.

Виктор усмехнулся, откинулся на стуле и сложил руки на груди. Пугали его спокойствие и уверенность. Он не сомневался, что победит, что все будет так, как он захочет. Он мог заставить подтвердить мою личность, но не мог же он добиться ото всех полного подчинения.

– Брук, о чем она говорит? Кто был с ней в лесу?

– Она что-то путает. – Брук стоял прямо за моим креслом. – Мы забрали ее из аэропорта и привезли сюда.

Виктор заботливо поцокал языком.

– Вы сказали, она придет добровольно, – подал голос Мартин. – Отказ должен быть добровольным, иначе он не имеет юридической силы.

– Разве она связана? – холодно бросил Виктор. – Это просто капризы. Думаю, дальше мы разберемся сами. – Он посмотрел на Брука. – Пожалуйста, проводи уважаемых свидетелей. Больше не смею их задерживать.

Сабина, Мартин и фрау Кёхлер молча встали. Избегая смотреть мне в глаза, они вышли из комнаты. Брук ушел с ними, а его место у дверей заняла парочка бугаев. Ужас от осознания тупика сжал сердце.

– Я понимаю, она выросла без родителей. – Виктор обращался к господину Йенсу, который все так же сидел с бесстрастным лицом. – Отец ее попросту бросил. Бог свидетель, я приложил массу усилий, пытаясь сделать из нее достойного представителя рода. Разыскал по просьбе безутешной матушки, поселил в своем доме, нанял учителей, хотел представить ко двору. И что же получил взамен?

Я задохнулась от возмущения. Виктор так ловко поворачивал факты в свою пользу и так искренне сокрушался, что ему поверил бы любой суд присяжных. Йенс посмотрел на Виктора с сочувствием.

– Только черную неблагодарность и смехотворные обвинения бог знает в чем. Я пустил ее в дом, раскрыл ей свое сердце, а