Младший сын - Илона Якимова

даже кровопролитный меч можно… но не фламберг, Джон. У фламберга волнистая кромка, он проскальзывает в руке… — он раскрывал ладонь и показывал глубокий белый шрам. — Вот, я был молод и глуп, на мне была перчатка, только она и сохранила мне руку. Так же и у людей, Джон. Есть те, которые проскальзывают в руке. Не бери их.

— Так и записать?

— Конечно.

Грифель марал обрывок бумаги, на чистовик чернилами я перенесу это в Караульне.

— И кого здесь нельзя брать за лезвие?

— Да никого почти. Кроме твоих братьев. Мастер Патрик — он кровопролитный, а мастер Уилл — баселард.

— А я?

— А ты — гросс-мессер, Джон, навроде того, что сковал для Его императорского величества непревзойденный Ганс Сумершпергер. Никогда не знаешь, когда ты отсечешь руку противнику…

— Да не хотел я вовсе ничего ему отсекать!

Он усмехался.

— Ну, хорошо! Спасибо тебе, Франц. Господь благословил меня встречей с тобой, а тебя — умением вовремя приходить в гущу схватки.

— Так я учился этому много лет, и мои наставники были необходимость, опасность, смерть.

— Все вещи — в труде: не может человек пересказать всего; не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием.

— Да! Потому должно не лениться, воспитывая трудом тело и душу.

— Когда это я ленился?

— В монастыре мы писали проповедь ежедневно!

— В монастыре никто не подкладывал мне мервых тел под двери храма!

Хаальс вздохнул и перекрестился:

— Здесь все кривое — и земля, и люди. Они все тут короткие, как ножи сравнимо с мечом. Но добивают всегда ножом, Джон. Помни об этом.

Я сделал пометку и привстал с плаща, наблюдая вереницу конных, подтекающих к Караульне:

— А это что еще за яблочко наливное к нам с горы катится?

Кажется, дух Долины плотно въедался в меня и там, где наружно я не желал этого. Я начинал мыслить и говорить, как они все.

— Съесть дозволит или само зубастое?

На ту Пасху Господь послал нам гостей, а мне лично — опять великое искушение. Искушение убийством, конечно же. Поскольку меня не пронять же ничем иным.

Уже подходя, увидал я — белый лев на вымпеле, синий лен. Яблочко оказалось зубастым. Интересно, что от нас понадобилось не просто кузенам Хоумам, но самому несравненному лорду Александру, главе семьи, казначею королевства Шотландия и лорду-хранителю Восточной Марки? У меня было время поразмыслить ровно до того момента, пока я шел до дверей холла, где Алекс держал совет с моими братьями.

Я знал его мало, а узнать имел желания еще меньше. Наше родство было двойным в нескольких поколениях: моей бабкой по отцу была Элен Хоум, дочь первого лорда Хоума; дед Алекса был женат на Агнесс Хепберн, сестре моего прадеда, первого лорда Хейлса. Алекс во всем выигрывал у меня — и старший сын, и красавец, и лорд, странно было бы чувствовать к кузену привязанность. Да еще и выжил на Флоддене при слухах самых подозрительных. Уилл и Патрик в большей степени обращались с ним накоротке, поскольку получали воспитание пажами в Хоум-касл, да и то, до известной степени. Кузен совершенно не зря слыл человеком горячего нрава. Еще за три фута до двери я услыхал, как он повышает в голос — и после вошел в холл. И не ошибся. Красавчик Алекс, руки в боки, поигрывал мускулами, глядел сверху вниз на мастера Хейлса, расположившегося в кресле. И со спины было понятно, как сильно он раздражен. Красавчику Алексу позарез было нужно от нас… что? Я вошел на середине разговора. Уилл был уже тут, он переглянулся со мной. Алекс поднажимал:

— У меня к тебе дело, Патрик Хепберн, как к старшему мужчине в семье. А ты морочишь мне голову бабьими бреднями. Да или нет?

Попробуй ему сказать «нет», особенно теперь, когда охмелел от силы, титутов, от свободы в поле. Это явственно отразилось на хмуром лице брата Патрика.

— Это не корова и не овца, которую вы желаете купить, Алекс. Почему бы вам не отправиться к нашей матери, наконец, к ней самой?

— Да был я там! Ваша мать, кузены, существо редкой прижимистости даже для уроженки Нагорья… о чем разговор будет отдельный.

— А что она?

— Она? Велела мне жениться на Кэт Стирлинг, раз уж я сделал той двух девчонок. Но с Кэт у меня не было ничего, только по рукам ударили. Да и не хочу я ее уже.

Говорили они, похоже, не первую четверть часа, уже сбиваясь по кругу.

— Вы бы, Алекс, женились лучше на моей сестрице Джоанне… — отвечал Патрик устало, — не желаете ли? Вот уж вдова, кого я повторно выдал бы замуж с огромным удовольствием.

Алекс осклабился:

— Благодарю покорно. Эта сама выдаст замуж кого угодно. Мера за меру, мастер Хейлс. Отдай мне вдову брата — я отдам за тебя сестру.

И тут только я понял, и меня ровно бы обожгло изнутри.

Жениться? Как же я сразу не взял в толк — лорд Хоум желает жениться не на ком-нибудь, но именно на Агнесс Стюарт.

Жениться? Это сразу бы сделало моего брата взрослым, дееспособным, отвечающим за себя — вне опеки матери, которая длилась бы еще года полтора. Кроме прочего, мать была бы вынуждена выделить женатому сыну надел. Болтон! Не так хотел он в самом деле яркую птичку Николь Хоум, как Болтонский пилтауэр с окрестным леском. Но покамест стоял на своем:

— Мало ли после Флоддена вдов, Алекс?

— Немало. Но мне нужна эта.

Она была нужна ему уже на похоронах Адама. Вот дьявол! Если не раньше — вдруг понял теперь я. И острое искушение убийства овладело мной. Но говорил не я, а Патрик, старший мужчина в семье:

— Она не желает — раз вы явились ко мне, а не стали свататься в Хейлсе, у моей матери. И я не стану ее заставлять. Зачем вам это?

— Я хочу ее себе в постель, — прямо отвечал тот. — И возьму по закону. Какое мне дело до того, что хочет женщина?

— Осенью. После окончания годового траура.

— Сейчас. Где я и где осень? Осенью она должна уже носить моего сына.

Ого, как разобрало-то.

— Алекс… вы преступаете границы родства и дружбы.

— Но мне есть, что вам, Хепбернам, предложить. Кроме того, я знаю, где ребенок.

— Откуда?