Младший сын - Илона Якимова

— Там такое как раз пригодно, — согласился Уилл.

— Потому что наш мальчик немного девочка.

Я встал.

— Довольно. Заткни хлебало, Патрик, пока я не заткнул тебе его сам.

Право, зря он помянул об отце. Потому что сейчас на плечах у меня лежала его вторая кожа.

— Чего ты стесняешься, Джонни, разве я не правду сказал? Свора видела, как тебя вывернуло на мертвеца в Эскдейле. Да и с Гилбертом…

И как же похабно он ухмылялся на этих словах. Как будто не было этих лет, а наш отец жив. Как будто ему вновь позволено издеваться, и ничего за это не будет.

— Возможно, еще перерастешь, — философски поддакнул Уилл.

— Бабу-то в себе перерастет? — весело спросил его Патрик. — Ну, это вряд ли!

— Освободите место, — сказал я. — Несите клинки. Ты. Бери клинок. А ты, — Уиллу, — делай то, что у тебя лучше всего получается. Не вмешивайся, что бы ни случилось. Уговор?

— Уговор! — Уилл взглянул на меня со вскипевшим в глазах весельем, но я-то знал, что то веселье скоро закончится.

А вот они оба этого не знали.

— Ты вконец трехнулся, Джонни, со своей крысой, — удивился Патрик, — но если надо тебе навалять, это всегда пожалуйста.

Клинки принесли, место посреди холла очистили.

— Бастард и дага, — сказал я старшему, — до того, кто первый признает себя побежденным.

Патрик хохотнул, вышел, лениво встал в позицию — живот не подобран, грудь открыта, центр тяжести смещен назад. Олух Царя Небесного, кто же так стоит. Левая сторона защищена весьма и весьма посредственно. В этой позиции, если поставить блок, добрый удар ногой легко сломает ему колено…

Эти мысли мгновением, сами собой, пронеслись в голове, немало озадачив меня.

— Ну, я долго так стоять буду? — спросил Патрик и вместо ответа получил проникающий до корпуса удар, едва успев парировать его дагой.

Веселье на его лице испарилось, брови сошлись к переносице. Ко второй моей атаке он стал уже куда внимательней, но кого бы это спасло. Мастер Хейлс мог не отдавать себе отчета, но я теснил его шаг за шагом, опережая в технике и, следовательно, в скорости. Но хуже того было вот что — я вновь переставал чувствовать себя.

Шаг, поворот, шаг, блок, подсечка, полумеч, шаг…

Оглушительный звон стоял от наших клинков, от лязга заложило уши — или то гулко и радостно пульсировала в висках злая жизнь в ожидании смерти.

Тело, не отягощенное сутаной, шло вперед само. Словно сквозь толщу воды я услыхал ошеломленный крик: «Эй, Джонни, Джонни, ты чего⁈» — но было поздно. Кровь, плоть, воспитание, неблагословенная рука — все свилось в один смертельный узел, и сошелся он на горле старшего брата. Тот запнулся с моей следующей подсечки, упал навзничь, успел еще в падении отвести дагу от живота, но полуторный клинок шел четко ему между глаз. И вошел бы в глазницу, потому что я изменил направление удара в последнюю секунду, и в этой глазнице явственно плеснулся ужас небытия, отразилась смерть… когда мой бастард был остановлен в дюйме от лица Патрика другим клинком — с лязгом до высеченных искр. Рука старого доппельзольднера была вдвое прочней моей неблагословенной и теперь.

— Достаточно, сын мой, — только и сказал Франц.

Не представляю, как он успел.

Я и вообще никого и ничего не видел во время боя.

«Я не стал бы губить свою душу ради такого болвана, как…» — прозвучали давнишние слова Адама в моей голове. Что ж, мой подлинный старший брат, сейчас болваном оказался именно я. Потому что убил бы его, растерянного, облившегося холодным потом, безо всякого сомнения, и ни общая кровь, ни священнический сан не остановили бы меня. А мысль о погибели души мне и вообще чужда, ибо сам себе я не настолько ценен, чтобы бояться. Но, спасибо, Господи, меня остановил Франц. Или сам Господь, не погнушавшийся принять облик ландскнехта. Я уронил меч на плиты пола, пренебрегая тем, что клинок неминуемо затупится, развернулся, не глядя на противника, и вывалился в низкую дверь наружу, расталкивая сгрудившихся на пути рейдеров своры Хермитейджа.

И пошел к воде. Вода всегда приносит успокоение. В Караульне когда каждый из нас троих сбегал — остальные знали, где искать.

Одно хорошо — ненависть к Патрику, сопровождавшую меня почти всю жизнь, я тогда изжил навсегда, в том самом бою. На месте ненависти осталась глубокая пустота.

Сзади раздался шорох шагов. Подошел Уилл, ткнул меня кулаком в плечо. Прежде так он приветствовал только Патрика.

— Красавчик… — сказал. — А если бы твой монах не успел?

Я только пожал плечами, не оборачиваясь. Есть вещи, которые не нужно называть вслух.

Уилл засмеялся и пошел назад, к Караульне.

75

Писать проповедь, несомую на острие меча, мы с Францем уходили на холм Дамы, за ручей и дальнюю овчарню, на гребень. У меня в поясной сумке обычно угревался молитвенник, грифель и лист бумаги, у него на заплечном ремне проветривались два бастарда. Валяясь на плаще после схватки, я читал Псалтырь или Екклесиаст, Франц же сидел, вперяясь взором в дерн, видя на нем свои бесподобные схемы — бастард против бастарда, двуручник против двуручника.

— Ты должен соразмерять вес, — говорил он мне, — соразмерять вес клинка, как соразмеряешь, исповедуя, прегрешение и воздаяние за него. Двуручник для тебя слишком тяжел… как тяжело было бы стать Каином…

— Да будет тебе! Я забылся.

— Задача в бою, Джон, не забываться. Иначе постигнешь на себе смерть — духовную либо телесную. Ты молод, но молодость очень быстро проходит. Остается умение, ремесло. Искусство! Выбери мастерство — и никогда не состаришься.

— Как ты, Франц?

Он растягивал в ухмылке щербатый рот:

— Как я, сын мой. Сколько хватит моих сил, я всюду стану нести свет принуждения к миру через меч — и никогда не состарюсь, покуда не состарится мое мастерство.

— И предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем.

— Да! И вот что я скажу, поупражнявшись вдоволь. Кацбальгер можно ухватить за лезвие, если постараться, баселард можно ухватить,