Младший сын - Илона Якимова

Отвечать за отца Гилберт наотрез отказался. На вопросы про деньги только мычал и мотал головой. Зато лютой ненависти и зависти из него от боли хлынуло столько, что удивительно, как не утопило в том потоке нас, всех троих.

— Кто стрелял в меня? — спрашивал Патрик. — Кто в Эскдейле завалил Кошеля? Когда ты с Лохвудом стакнулся и зачем, сучий потрох?

Потом по его кивку к телу жертвы подходил Катберт — без долота — протягивал руку, нажимал, и Гилберт заходился воем, из разорванного рта его, лишившегося зубов, лились проклятия, кровавые сгустки, кашель. Он блевал словами, приближая собственную смерть:

— Не твое дело, кто с кем здесь стакнулся… мы все здесь одним миром мазаны! Со всех и спрашивай!

— Ниал — твоя работа…

— Ну, и моя, так что? Думал, ублюдку твоего отца позволим здесь наших баб портить? По нашей земле ходить и тебе наушничать? Сам-то сразу не догадался, что ты — следующий? И коли не мы, так найдутся охотнички? Здесь не ваша земля, Хепберны. Тут мы, конченые, живем, жили, жить будем…

— Ты, что же, ждал, что мы отойдем?

— Я ждал, ты, сука, поймешь, что тебе тут не место… Отец мой был кастеляном, и я стоял — за ним следующий. А тут ты!

— Так нас-то трое, Гилли, — улыбнулся мастер Хейлс. — Трое нас. Замаетесь отгонять… Сознайся, Гилберт, расскажи, как на духу, не гневи Господа. Тогда мой брат, человек Божий, засвидетельствует твое признание, сниму с дыбы, исповедуешься ему… отойдешь как добрый католик, в покое.

— Вам, псам, покоя не видать за мою кровь, да и мне что тот покой? Я свою душу от рождения продал, — Литтл внезапно метнул в мою сторону ненавидящий огненный взгляд. — А ты… тебе исповедаться? После того, как ты так убил Кролика? Ничего ты не человек, я сам видел, дьявол ты, хоть и в сутане! Оттого и ходил на Девять камней…

— Что, правда, ходил? — Патрик взглянул на меня с интересом. — И зачем?

— Почему вы убили Энни? — спросил я, не желая входить в подробности. — Как погибла Энн?

— Баба? Сама, наверное. По мне так жаль, что ее утопли. Очень уж забавно она кончала, с визгом да обмочась. Нужна она мне, кошка драная, душу губить из-за нее…

Убить мужчину — не сгубить душу, а вот женщину — все равно что измараться. Любопытно он ставил разницу.

— Я ж со всеми пришел. С рейда. Али сами не помните, там бы пожрать да лечь, а не топить кого…

— Долго ли умеючи?

— Не мое дело. Не я.

И на любые мотания кишок на кулак он все твердил «не мое, не я», пока не потерял сознания от боли.

— Берти, — сказал наконец все это время молчавший Уилл, — перешиб бы ты ему хребет, что ли. Пусть подыхает. Медленно.

И Патрик мрачно, согласно кивнул.

И тут я, вовремя отвернувшись, проблевался в камин. Не устоял.

От Гилберта ничего не осталось. Каяться он не стал, исповедоваться тоже. То, что осталось, кончилось к утру, хотя Катберт обещал, что еще поживет. Все же малоопытный, но рьяный палач — наказание Господне. Останки повесили на стене, воронье пировало.

72

После пыточной ощутимо хотелось переодеться. Не то, чтоб, обмочившись от боли, Гилберт замарал мне сутану, но я стойко ощущал себя в грязи. Я был весь окутан, как нательной рубахой, миазмами чужой смерти, и приказал подать горячей воды. Правду сказать, я еще и продрог, несмотря на то, что в пыточной было жарко. Меня везде окружали взгляды, глаза — то ли мне так казалось, что свора пялится на меня с полным бесстыдством — то ли потому, что и другие глаза — Патрика, Уилла, Гилла, Катберта — качались в моем внутреннем взоре. Пока я шел через нижний холл, свора перешептывалась, замолкая при моем приближении, и только кухонный мальчишка, нагнав, доложил, что воду понесли наверх. Вода-то есть, но ходить в пледе, как горец, вовсе мне не хотелось. Между тем, я помнил, где можно раздобыть сменное платье, если набраться дерзости. И направился в башню Дугласов. Поднялся на этаж, и выше, и помедлил у той двери, за которой все эти дни болел Патрик, а потом сделал шаг наверх. И другой, по винтовой лестнице к стрельчатому окну, и еще один. Ну, вот и пришли.

Резная крышка кипарисового сундука поднялась с мягким стуком, петли ходили как новые, точно недавно смазанные. Тонкая шерсть дублета, плотное сукно плаща. Шовчик ровный, стежок к стежку. Каждая петелька филигранно обметана, пуговка обтянута без морщинок. Никогда не задумывался, сколько ему стоили его наряды, но, судя по чистоте работы, немало. Не было случая видеть в придворном, в роскошном, однако вот эта рабочая, повседневная одежда рейдера сшита так, что сразу видно: цены немалой, немалого удобства добротная вещь. Примерил — легла на плечи, как родная. И, слава Богу, на дублете не было никакого запаха, он пах только моим минувшим страхом, сиротским детством при живом отце.

Горячая и яркая ненависть вскипела во мне. Я ощущал себя так, словно заживо содрал с него кожу.

Когда спустился этажом ниже, братья хмуро сидели, разделенные пустой столешницей с кувшином эля на ней. Уилл, завидев меня, хмыкнул, Патрик крякнул. Выражение их лиц заслуживало того, чтоб обрядиться в покойницкое.

— Этого только нам недоставало, — сказал мастер Хейлс. И прибавил странное. — Добро пожаловать домой, Джонни!

Тонзура на затылке понемногу зарастала, но это дело поправимое, думал я. Забавное свойство алчности человеческой — желание усидеть меж двух лавок. В Лиддесдейле я надолго снял сутану, натянув на себя клеймо рода, кожу отца, шкуру кентавра, пропитанную ядом насилия и жестокости. А последний посмертный привет лорда-адмирала получил и еще спустя пятнадцать лет, уже в Босуэлл-корте, когда этот упрямый мальчишка выволок из забвения «олд-хепберн». Зачем? Почему я позволил? Почему не велел сжечь? За волосы, судьба тянула в грядущее за волосы, словно Ахилла, не только меня самого — в грядущее и в неизбежную смерть.

Симса, между тем, не нашли. Как не нашли и сотни крон, стащенных из комнаты Патрика, видать, ровно в Пасхальную службу.

— Спасибо, что взял деньгами, — Патрик деловито перекрестился, хотя обращался явно к нечистому.