Младший сын - Илона Якимова

— В тюрьму? — вскинулся тот.

— Зачем сразу в тюрьму? В церковь. Расскажешь все, как есть, отцу Брайану. Исповедуешься. И ежели он за тебя поручится, останешься тут.

— Как потравит он нас, будешь сам Адаму в раю пояснять, что с твоего милосердия, — буркнул Патрик.

— Не боись, тебе рай не светит — во всяком случае, прямо сейчас — а я уж как-нибудь перед старшим оправдаюсь. Пойми, одним палачом дел не поправишь. Тебе тут нужны несколько стариков, которые за тебя. Что с того, что он имел дела с Симсом? Они все имели с ним дела, кастелян же. Кроу и Тернбулл годные, Кошеля сам Симс и положил, а Мэттьюс…

Я вспомнил слова отца Брайана. Ну да, Мэттьюс приворовывал муку и варил ежей и белок. Но то было по малому за ним пригляду, а теперь-то должен понять, что на следующий раз спуску не будет.

— А Мэттьюс перестанет варить белок, не так ли?

Повар отвел глаза вбок, и тут я понял, что то были вовсе не белки. Но что-то подсказало мне, что ответ лучше не уточнять.

73

Жить как жили. Рутина Караульни восстановилась пару дней. Холмы съели кровь и мертвые тела, словно ничего и не было. Я знал, что Патрик присматривается, и что Уилл настороже, и что Франц — по-прежнему наши глаза и уши, но это знал только я. Толща рейдерского уклада жизни, всколыхнувшаяся было казнью Гилберта, бегством Симса, уходом Кувалды, снова упокоилась на трех китах приграничной жизни: воровство, угон скота и резня. Патрик с Уиллом поговаривали про новый рейд к сассенахам, и чем раньше они его устроят, тем скорей будут восполнены и покражи Симса. Мэттьюс вернулся из Джедбурга с епитимьей за вареных прежде ежей и мелкое воровство, но с отпущением грехов от отца Брайана. И с приглашением для меня — старик схватил предпасхальную простуду и, не в силах сам навестить паству Караульни, звал в гости. Я же был занят привычным — разбором бумаг, как и посулил Патрику. Ни из чего, кроме как из счетов по хозяйству, так не видна людская подноготная, разве из завещаний. Я люблю читать подобные бумаги, даже адресованные не мне. Расходные книги Хермитейджа поглотили меня с головой. Покойный Кошель знал свое дело, хотя и знал его ровно на два правила арифметики. Кроме счетов собственно, те книги содержали летопись ежедневной жизни налетчика в Долине… Маленькое дело, приносившее ежегодно огромные барыши. Угнанные с юга овцы шли на ярмарку либо в стада Караульни. Также они давали молоко, шкуры, шерсть, мясо. Овца есть жизнь в наших краях, жизнь даже большая, чем корова, ибо ее и содержать проще. Равно она же и мелкая жизнь, как мелка жизнь каждого человечка тут, проходящая в блуде и пакости, но уж какая есть. Покойный Роберт словарный запас имел неизящный и писал прямо: отнято, угнано, убито. Сколько вот таких мелких жизней — овечьих и человечьих — за каждой кроной в кошеле графов Босуэлл? Сколько пролитой здесь крови съел в итоге я сам — и за столом в Хейлсе, и за молитвой в «Светоче Лотиана», и теперь вот, буквально? В Пасхальные дни только и думать об этом.

Но, кроме прочего, понял я и то, от чего Симса не спасла сожженная страница. А именно — крысятничал он давно, хоть и помаленьку, но перед рейдом в Эксдейл, видно, перешел меру и был пойман Кошелем за руку. Но напоследок Роберт поверил старому другу и согласился отложить разговор до возвращения, за что и получил стрелу в глаз.

Я снова был здесь, в Лиддесдейле, как дома — и здесь тоже, но нигде, мятущийся дух, не был я дома по-настоящему. Способность становиться не собой, возведенная в абсолют. Тот, кто взрослел, как я, чья жизнь напрямую зависела от умения правильно понять, что думает и чувствует о тебе другой человек, что он чувствует о себе — тот самим небом назначен в священники. Или в убийцы. И мне было легко среди них, клятвопреступников, воров, насильников и убийц, я понимал каждого. Я и вообще понимаю каждого, это очень осложняет жизнь, хотя и открывает широкое поле для уловления душ. И я исповедовал и крестил — куда деваться? На Пасхальной неделе каждая мать считает за верное окрестить даже хилого, слабого младенца, пусть дитя и схватит простуду на ветрах разрушенной часовни. Святой воды, данной отцом Брайаном, я мог расходовать разве по нескольку капель, но не наполнить купель. Но от количества воды не зависит таинство Святого крещения. Макать младенцев в омут Килдера было еще большим варварством, чем не крестить вовсе. И я велел установить купель в холле. Юные рейдеры и их будущие наложницы входили, не простужаясь, в число христиан под сводами зала, видевшего немало крови и разврата. Я же, глядя на теплые, мягкие тельца детей, извивающиеся в пеленках, думал о том, как жестока жизнь человеческая. Думал о том, кем они станут, и не мог надеяться на лучшее.

В Долине все становилось с ног на голову, все, к чему я привык, все, чему учили меня. Казавшийся себе сыном отца своего я все-таки был недостаточно Хепберн, чтоб принять то, что творилось вокруг, без сомнений. И явственней это вскрывалось во время исповеди. Им было некуда идти, и вот они приходили ко мне, или я приходил к ним, когда из рейда привозили очередного неудачно встрявшего. Один, помнится, очень переживал, умирая, что в рай ему не попасть — ведь он же исповедался? Ну и что, что две дюжины убийств и десяток изнасилований? То ж бабы, кто вообще их за людей считает, так и в святом Писании сказано? Все, что я мог — обещать молиться за его душу, но, говоря откровенно, обещания не исполнил.

О, это было странное мужание и странное посвящение, воистину крещение чужой кровью, но не водой. Стал ли я менее рыцарем, будучи посвящен, как воин Господень? Если Тарн Керр сделался из убийцы аббатом, то я совершал обратный путь ежедневно, и кто из нас был больше далек от праведности — вот вопрос. Ежедневно я насыщал ту часть себя, которую во мне зародили в купели, крестив, как неблагословенного, и в те дни мне это казалось верным. А тут еще Франц со своей проповедью, несомой на острие меча… Мы жили под отлучением. Архиепископ Глазго Гэвин Данбар обложил Долину