Переломный момент - Мэдс Рафферти

Глаза застилают слезы.

Грейсон оказывается рядом в мгновение ока, но его запах — это не запах мамы. Его прикосновения — не прикосновения заботливой мамочки. Его голос лишен умиротворяющей мягкости.

Я больше никогда не почувствую ее объятий.

Слезы льются градом, тело содрогается от рыданий, пока не остается ничего, кроме бесконечного отчаяния.

— Пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось, — кричу я, судорожно вцепившись в грудь. — Пожалуйста, пусть это прекратится!

— Я не могу, Белла. Мне очень жаль, — в голосе Грейсона звучит невыносимая мука.

— Я не хочу без нее жить. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, пожалуйста, умоляю, верни ее. Я так больше не могу, пожалуйста, — умоляю я.

Не знаю, кого я умоляю и как вообще возможно исполнить то, о чем прошу. Знаю лишь одно: смерть причинила колоссальную боль, и единственный человек, способный ее унять, — это она сама.

Но мама не может ничего исправить, потому что ее нет.

— Пожалуйста, — скулю я.

Но в ответ встречает лишь бездонная пропасть боли.

Глава 56

Грейсон

Неделя спустя

Белла неподвижно стоит у изножья кровати, бледная, как полотно, и неотрывно смотрит на черное платье, приготовленное Лайлой и разложенное на постели.

Пришлось забрать ее к себе.

Оставаться в том доме, наедине с воспоминаниями о матери, она просто не могла. Мы честно пытались. Белла просыпалась посреди ночи, звала маму, а затем заходилась в безутешных рыданиях.

На вторую ночь сорвалась окончательно.

Выйдя из комнаты, я застал Беллу за тем, как та клюшкой для гольфа крушила оставшиеся после матери баночки с лекарствами и разносила стенку отцовского шкафа. Я-то думал, этим все и ограничится, но стоило ей заметить принадлежности для рисования, как сдерживать стало бесполезно. Ярость и желчь исказили лицо, и она истошно закричала о том, как несправедлив мир.

Я и не подозревал, что к искусству ее пристрастила именно мама, что они занимались этим вдвоем в ее детские годы. Знай об этом раньше, давно бы убрал вещи с глаз долой.

Но после случившегося о возвращении в дом на какое-то время пришлось забыть. С тех самых пор она находится у меня и ни разу не переступила порог комнаты.

Тихий шорох шагов в коридоре заставляет обернуться. Заметив, как из-за угла показывается огненно-рыжая макушка Лайлы, я делаю шаг навстречу и едва слышно шепчу:

— Она еще не оделась.

Лайла взяла билет на первый же рейс до дома, едва позвонила Шарлотта, и с тех пор не отходит от Беллы ни на шаг. Собственно, как и я. Мы дежурим по очереди, следя, чтобы она ни на секунду не оставалась одна.

Бэмби тоже не отстает: она буквально приросла к Белле с той самой минуты, как привез ее сюда. Чувствует неладное и тоже считает своим долгом охранять покой Беллы.

Утомленный взгляд Лайлы, выдающий сильный недосып, скользит мимо моего плеча.

— Я сама, — отзывается она. — А ты лучше набери похоронное бюро и проверь, все ли готово.

Я киваю и собираюсь уходить, но ноги словно прирастают к полу.

Лайла переступает порог комнаты, двигаясь осторожно, будто приближается к загнанному в угол зверю. Она говорит едва слышным шепотом, и слов не разобрать, да и не важно: Белла не шевелится, тело натянуто как струна.

Я подхожу ближе, и беспомощный взгляд Лайлы встречается с моим. Слегка наклонив голову, киваю на дверь, безмолвно предлагая ей поменяться ролями и самой заняться звонком.

Уходить ей хочется не больше, чем мне мгновением ранее, и лицо искажается от внутренней боли. Но стоит Лайле все же уступить и выйти, как я мягко касаюсь руки Беллы.

— Огонек, тебе помочь одеться?

Она буравит взглядом платье, словно ожидая, что то вот-вот вспыхнет.

Ответа нет; я бережно убираю прядь волос ей за ухо.

— Ну же, маленькая моя, давай помогу, — ласково прошу я. Она не мешает взять платье, и я продолжаю: — Сейчас я сниму с тебя халат, хорошо?

Стоит ей едва заметно качнуть подбородком, как я наконец выдыхаю, чувствуя мимолетное облегчение.

Белла меня слышит.

Всю неделю она пребывает в глухом оцепенении: не ест, не пьет, не разговаривает. Словно полностью отключилась от внешнего мира. Нам с Лайлой приходится кормить ее насильно, лишь бы не грохнулась в обморок.

Я осторожно тяну за пояс халата, узел легко поддается, обнажая белье телесного цвета. Бережно стянув ткань с плеч, я наклоняюсь и расправляю платье на полу, чтобы она могла в него шагнуть.

Снизу доносится стук входной двери: вне всяких сомнений, приехали родители.

Сглотнув подступивший к горлу ком, я поднимаю голову и встречаю ее взгляд, направленный на платье в моих руках.

— Ты справишься, Огонек, — подбадриваю я. — Шаг за шагом, маленькая моя.

Ее грудь высоко вздымается на глубоком вдохе, после чего Белла несмело приподнимает левую ногу.

— Вот так, Белла, умница, продолжай.

Она переступает край ткани, и все тело бьет крупная дрожь.

— У тебя все получается, — ласково успокаиваю я.

Когда пришлось надевать костюм на похороны Дрю, каждое движение казалось выстрелом в упор. Любое действие несло гибель, осязаемо подтверждая страшный факт: его больше нет. Судя по беспредельному опустошению, затопившему ее глаза, пока продевает вторую ногу, а я расправляю ткань по телу, Белла испытывает ровно то же самое.

Я медленно выпрямляюсь, подмечая, как едва заметно приподнимается ее подбородок, как робко разгорается внутри тот самый огонек, появления которого я отчаянно ждал. Впрочем, его окатывает ледяной водой столь же стремительно, как и зародился.

Коротко поцеловав ее в лоб, я захожу со спины и застегиваю молнию. Так и оставшись стоять позади нее, шепчу:

— Я постараюсь оградить тебя от толпы, но люди все равно полезут с соболезнованиями, и от каждого слова будет казаться, будто скрежещут ногтями по классной доске.

Как бы хотелось, чтобы кто-то поступил точно так же со мной после гибели Дрю; сейчас я даю именно то, в чем сам отчаянно нуждался в ту минуту.

— Будет невыносимо больно, Белла, но если силы иссякнут — трижды сожми мою ладонь, и я тут же тебя уведу.

— Трижды?

Голос у нее хриплый, надтреснутый. От неожиданности я на секунду лишаюсь дара речи: за последнюю неделю прекрасный голос доносился до меня лишь сквозь рыдания и истошные крики.

Я снова встаю лицом к ней, подмечая, как взгляд послушно следит за каждым моим движением.

— Да, трижды.

— Тройка — мое любимое число, — еле слышно шепчет она.

— Что ж, тогда я не прогадал, — я бросаю взгляд на наручные часы, заранее страшась того, что должен произнести. —